— Вон из моего дома! Сил уже нет: шляется туда-сюда, высматривает, принюхивается! — Татьяна Сергеевна произнесла это, даже не повернув головы. Она стояла к Марине спиной и глядела в окно, будто ругалась не с невесткой, а с прохожими во дворе. — Между прочим, квартира моего сына. Захотим — и за дверь тебя выставим!
Марина замерла посреди прихожей. В одной руке у неё висел пакет с продуктами, лицо оставалось неподвижным — ни один мускул не дрогнул. Она этому уже научилась. За два года такой семейной жизни многому пришлось научиться.
Свекровь поселилась у них восемь месяцев назад. Сначала речь шла всего о «двух недельках» — якобы в её старой квартире затеяли ремонт. Ремонт давно закончился, но Татьяна Сергеевна обратно так и не собралась. Просто осталась. Как тяжёлый шкаф, который занесли в комнату, а потом все сделали вид, что так и было.
Жили они в двухкомнатной квартире в новом доме на Оболони. Ипотеку Марина тянула сама: каждый месяц, точно в срок, из зарплаты менеджера туристического агентства. Андрей работал в автосервисе, но до очередного платежа его деньги почему-то никогда не доживали. То «неувязка вышла», то «премию задержали», то «старый долг вернул». Объяснения менялись, смысл оставался прежним. Марина уже давно перестала вникать.
В пятницу вечером Татьяна Сергеевна привела компанию. Пришли трое: подруга Оксана с мужем и какой-то мужчина по имени Виктор, которого Марина видела всего второй раз. Они сразу устроились на кухне, расставили бутылки, включили телевизор так громко, будто собирались перекричать соседей.
Марина вернулась домой около половины девятого. На столе громоздились тарелки и стаканы ещё с предыдущих посиделок, пепельница была забита до краёв, а на полу темнело липкое засохшее пятно от чего-то пролитого.
— Андрей, — она заглянула в комнату.
Муж лежал на диване и лениво листал что-то в телефоне.
— Ты видел, что творится на кухне?
— Ну мама людей позвала, — он равнодушно повёл плечом. — И что?
— И что… — тихо повторила Марина. — Да ничего.
Она молча развернулась, прошла в ванную и заперла за собой дверь. В зеркале на неё смотрела женщина тридцати одного года: тени под глазами, усталое лицо, волосы кое-как стянуты сзади. В агентстве начался горячий сезон, она работала с девяти утра до семи вечера, а иногда задерживалась до восьми. Домой возвращалась выжатой до последней капли. И каждый раз её встречало вот это.
С кухни доносился заливистый смех Татьяны Сергеевны — громкий, раскатистый, театральный, словно она выступала перед полным залом.
— Ой, Оксанка, ну ты как скажешь!
Марина открыла кран посильнее, чтобы заглушить эти голоса.
Татьяна Сергеевна была из тех женщин, о которых говорят: себе на уме. При посторонних — душа застолья: обнимет, нальёт чаю, рассмешит, расскажет историю так, что все покатятся со смеху. Но стоило гостям уйти, и перед Мариной появлялся совсем другой человек. Свекровь распоряжалась, бурчала, перекладывала вещи с места на место, выбрасывала всё, что ей не нравилось. Однажды она отправила в мусор новые Маринины кроссовки — «только полку занимали».
— Я за них две тысячи четыреста гривен отдала, — сказала тогда Марина.
— Ну и что? Страшные были, — невозмутимо ответила Татьяна Сергеевна и ушла смотреть сериал.
Андрей при этом присутствовал. И не произнёс ни слова.
После того случая Марина долго сидела в машине возле дома. Просто сидела, уставившись перед собой. И думала.
Постепенно она заметила одну закономерность. Стоило ей попытаться возразить, обозначить границы или попросить о нормальном отношении, как Татьяна Сергеевна мгновенно начинала плакать. Без подготовки, будто по команде: слёзы, покрасневшие глаза, дрожащий голос.
— Я всю жизнь сыну отдала, а теперь меня из дома гонят…
Андрей тут же бросался её утешать. На Марину он смотрел так, словно именно она совершила что-то непоправимое.
Это было не просто притворство. Это было настоящее мастерство.
Одним апрельским утром Марина поехала в ЦНАП.
Не потому, что произошло что-то особенное. Просто момент созрел. Она давно носила эту мысль в голове — ещё с прошлого лета, когда Татьяна Сергеевна впервые громко, при Оксане, заявила:
— Это Андрюшина квартира, пусть кое-кто не забывается.
Марина тогда промолчала. Только запомнила каждое слово.
В ЦНАПе она прождала в очереди сорок минут. Потом получила выписку из Государственного реестра прав на недвижимое имущество. Развернула лист и внимательно прочитала. Там всё было указано ясно, без двусмысленностей: собственник — Марина Алексеевна Никонова. Только она.
Так и было с самого начала. Ипотеку оформляли на неё, потому что банк одобрил именно её доход. Первый взнос — девяносто две тысячи гривен — Марина внесла из собственных накоплений. Андрей тогда лишь сказал:
— Ты и сама справишься, у тебя зарплата стабильнее.
Она сфотографировала документ на телефон, аккуратно убрала бумагу в сумку и вышла на улицу.
Напротив находилась небольшая кофейня. Марина зашла туда, заказала капучино и позвонила матери.
— Мам, у тебя диван в гостевой комнате свободен?
— Конечно свободен, — сразу ответила та. — Ты приехать хочешь?
— Возможно. Не прямо сейчас. Но скоро.
Мама не стала расспрашивать. Она вообще умела чувствовать, когда вопросы лучше оставить на потом.
Окончательно всё решилось в субботу.
С самого утра Татьяна Сергеевна была не в духе. Видимо, Оксана сказала ей по телефону что-то неприятное, но что именно — Марина не поняла. Свекровь ходила по квартире, тяжело вздыхала, громыхала кастрюлями, с силой захлопывала дверцы шкафчиков. Марина сидела за кухонным столом с чашкой кофе и рабочими бумагами: до понедельника нужно было проверить бронирования.
— Убралась бы хоть, что ли, — бросила Татьяна Сергеевна, проходя мимо.
Марина подняла глаза от документов.
— Я наведу порядок сегодня вечером.
— Вечером! Она вечером убираться будет! — свекровь резко обернулась, и в её голосе появилась та самая базарная, давящая интонация, от которой у Марины раньше сжималось всё внутри. — Ты вообще понимаешь, в каком свинарнике живёшь? Везде грязь, кругом бардак, Андрюшеньке даже поесть нормально приготовить некому…
— Достаточно, — ровно произнесла Марина и закрыла папку с документами.