— Ах ты дрянь неблагодарная! — Марина Викторовна с такой силой грохнула чашку о пол, что белые осколки брызнули во все стороны и раскатились по кухне. — Да замолчи ты наконец! Командовать будешь у себя в селе, а здесь хозяева мы, поняла? И больше никто!
Анастасия стояла посреди кухни в промокшем халате. Волосы выбились из пучка, пряди липли к вискам, пальцы мелко подрагивали. Минуту назад она всего лишь попыталась объяснить свекрови, что сегодня не в состоянии заниматься закрутками на зиму. Её знобило, температура поднималась, голова будто раскалывалась изнутри, а сверху на всё это обрушилась очередная истерика.
— Марина Викторовна, я ведь уже сказала: мне плохо, я заболела. Завтра всё сделаю, правда…
— Завтра?! — свекровь сорвалась на пронзительный визг. — К завтрашнему дню помидоры сгниют! Или, по-твоему, я три ящика для красоты притащила?
Дмитрий сидел за столом, уставившись в экран телефона. Он делал вид, будто происходящее его не касается и крики матери пролетают мимо. Даже когда чашка разлетелась по полу, он не поднял головы. Трус. Обыкновенный трус. Три года они прожили в браке, а он так и не научился становиться между женой и материнскими нападками.
— Дима, — Анастасия повернулась к мужу, и в её голосе прозвучала почти детская, отчаянная просьба, — скажи ей хоть что-нибудь…
— Не впутывай моего сына в ваши женские разборки! — резко оборвала её Марина Викторовна. — И вообще, с чего ты здесь распоряжаешься? Живёшь в моём доме, ешь за моим столом, а ещё смеешь права качать!
Вот после этих слов Анастасию словно прорвало. Лицо бросило в жар, в висках болезненно застучало.
— В вашем доме? — она шагнула вперёд. — Мы половину квартиры выкупили! И кредит до сих пор платим, между прочим!
Марина Викторовна перекосилась так, будто ей в рот сунули целый кислый лимон.
— Выкупили они! — с издёвкой протянула она. — Кто это «вы»? Работает мой сын, а ты чем занята? Сидишь себе в офисе на мягком стуле и изображаешь усталость, бездельница!
— Мам, ну хватит уже, — наконец подал голос Дмитрий, но произнёс это настолько бесцветно и неуверенно, что поддержкой там и не пахло.
— Не хватит! — свекровь резко обернулась к нему. — Ты посмотри, кого в дом привёл! Я тебя тридцать лет одна тянула, всё на себе тащила, а она появилась — и сразу решила, что тут главная хозяйка!
За стеной послышался приглушённый женский шёпот. Анастасия не сомневалась: соседка Оксана уже прилипла ухом к двери. Та обожала чужие ссоры, чтобы потом смаковать их подробности на лестничной площадке.
К горлу подступила тошнота. То ли от высокой температуры, то ли от этого унизительного семейного спектакля.
— Знаете что, — Анастасия опёрлась плечом о холодильник, стараясь удержаться на ногах, — занимайтесь своими помидорами сами. А я пойду лягу.
— Не смей отворачиваться от меня спиной, неблагодарная! — взвизгнула Марина Викторовна и схватила со стола разделочную доску.
Именно в эту секунду в прихожей резко зазвонил дверной звонок. Долго, настойчиво, требовательно.
Все трое застыли. Через мгновение звонок повторился.
— Дядя Николай, — выдохнул Дмитрий, посмотрев на часы. — Я же просил его заехать, поговорить насчёт дачи…
Марина Викторовна изменилась мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо разгладилось, губы сложились в почти приличную улыбку, рука быстро пригладила растрёпанные волосы.
— Дима, открой. А ты, — она бросила на Анастасию злой, колючий взгляд, — приведи себя в человеческий вид. Не позорь семью перед людьми.
Анастасия уже открыла рот, чтобы ответить, но в кухонном проёме показался дядя Николай — брат покойного свёкра. Мужчина он был ещё крепкий, широкоплечий, с прищуренными хитрыми глазами и вечной привычкой совать нос туда, куда его не звали.
— Ого, какие у вас тут страсти кипят! — он окинул взглядом осколки на полу и мокрые пятна возле стола. — Семейный совет по хозяйственным вопросам?
Марина Викторовна натянула улыбку так туго, что та выглядела почти болезненной.
— Да ерунда, Николай, мелочи. Проходи, сейчас чай поставлю.
Но дядя Николай явно не собирался играть в вежливую слепоту. Он прошёл к столу, отодвинул стул, уселся и внимательно посмотрел на Анастасию. Её глаза были красными, щёки пылали, губы дрожали от сдерживаемых слёз и температуры.
— Так что у вас произошло-то? — спросил он спокойно. — Через стену было слышно, будто тут мебель ломают.
Анастасия вдруг поняла: сейчас всё может повернуться совсем не так, как привыкла Марина Викторовна.
— Ничего серьёзного, — свекровь засуетилась возле чайника, стараясь перекрыть разговор. — Анастасия немного приболела, но домашние дела ведь никто не отменял.
— Немного приболела? — Николай недоверчиво хмыкнул. — А кричали тогда почему? Я уж подумал, что пожар начался.
Анастасии стало стыдно. Не за себя — за весь этот грязный спектакль, устроенный перед посторонним человеком. Но молчать она больше не могла.
— Дядя Николай, — она медленно опустилась на стул напротив него, — у меня температура тридцать восемь. Я просто попросила перенести консервирование на завтра.
— И в чём преступление? — он пожал плечами.
Марина Викторовна едва не выронила чайник.
— Николай! Ты же меня знаешь! У меня в доме всё по порядку, всё вовремя, всё расписано! А тут…
— А тут твоя невестка заболела, — перебил её дядя Николай. — И что теперь? От этого мир перевернётся?
Дмитрий неловко поёрзал на стуле. За всё время скандала он впервые выглядел так, будто ему стало по-настоящему не по себе.
— Дядь Николай, мама просто переживает…
— Переживает? — Николай достал пачку сигарет и, не спрашивая разрешения, щёлкнул зажигалкой. — По-моему, она не переживает, а устраивает разнос.
Марина Викторовна застыла с чашкой в руке. Такого поворота она точно не ожидала.
— Это что ещё значит, Николай?
— А то и значит, что ведёшь ты себя как торговка на базаре, — он затянулся и медленно выпустил дым в сторону окна. — Орать на больную девчонку из-за каких-то помидоров — это уже перебор.
— Из-за каких-то помидоров?! — голос Марины Викторовны снова начал подниматься. — Я весь день на рынке простояла, выбирала их!
— Ну и что? Завтра день никуда не денется.
Анастасия смотрела на дядю Николая почти с недоверием. До этого никто не решался разговаривать со свекровью таким тоном. Даже собственный сын обычно расстилался перед ней ковриком.