Сергей улыбался своей фирменной улыбкой — открыто, почти мальчишески, с ямочками на щеках и тем мягким блеском в глазах, который Алина когда-то принимала за любовь. Теперь же она всё отчётливее понимала: это было не тепло, а ожидание выгоды. Он устраивался напротив неё за кухонным столом, осторожно накрывал её пальцы своей ладонью и начинал говорить спокойным, ласковым голосом — так, будто просто делился мыслями, а не подводил её к заранее нужному решению.
— Ты сама посуди, — убеждал он. — Что нам даст эта старая квартира в таком районе? Дом ещё дореволюционный, трубы еле живые, проводка непонятно какая. А если продать её, можно взять хорошее жильё в новостройке: нормальный подъезд, лифт, подземный паркинг. Понимаешь? Настоящее своё место. Наше с тобой.
Алина опустила взгляд на его руку, лежавшую поверх её ладони. Пальцы у Сергея были тёплые. На безымянном поблёскивало обручальное кольцо, отражая жёлтый свет кухонной лампы.
— Я подумаю, — тихо ответила она.
И даже сумела улыбнуться.
Сергей не догадывался, что размышлять Алине уже было не о чем. Всё стало ясно ещё неделю назад — в ту ночь, когда она вышла из спальни за водой и застыла в коридоре, услышав его голос из комнаты свекрови, дверь в которую оказалась прикрыта не до конца.
До той ночи у Алины оставалась одна привычка, которую она сама иногда считала наивной слабостью: она умела радоваться. Не шумно, не напоказ — просто внутри будто зажигался маленький огонёк, и она бережно хранила это тепло. Её радовала ранняя весна, аромат свежего кофе, случайный свободный час с книгой. Пять лет брака с Сергеем, пять лет жизни под одной крышей с его матерью, Натальей Викторовной, не отняли у неё этой способности. Просто радость стала тише, осторожнее, словно научилась ходить на цыпочках.
Когда мать позвонила и сообщила, что двоюродная бабушка Лидия умерла и по завещанию оставила Алине квартиру, ту самую, где пахло старым деревом, валерьянкой и сухими листьями фикусов в больших кадках, Алина сначала расплакалась. Лидию она любила по-настоящему. Та принадлежала к редкому типу людей, которые не лезут с советами и не учат жить, а просто садятся рядом и слушают. Позже, когда слёзы отступили, к горю примешалось другое чувство — робкое, почти невероятное.
У неё появилась собственная квартира. Впервые за все годы брака — действительно своя.
Только тогда Алина поняла, как сильно устала жить в чужих стенах. Устала спрашивать, можно ли передвинуть полку. Устала от того, что Наталья Викторовна неизменно возникала на кухне именно в тот момент, когда Алина начинала чувствовать себя там хозяйкой. Устала от её взгляда — внимательного, оценивающего, чуть прищуренного, будто невестка была сложной задачей, к которой кто-то подобрал неверный ответ.
Сергей, казалось, радовался вместе с ней. Крепко обнимал, повторял, что это настоящий подарок судьбы, что теперь у них всё изменится. Алина верила ему. У неё за плечами было целых пять лет привычки доверять Сергею.
В ту ночь она проснулась далеко за полночь. В квартире стояла густая тишина, нарушаемая только ровным гулом холодильника. Алина поднялась, направилась на кухню — и тут услышала голос свекрови. Низкий, чёткий, с интонацией, которую Наталья Викторовна никогда не использовала с ней: почти нежной, доверительной.
Алина замерла на месте.
— Ты не понимаешь главного, — говорила свекровь. — Та старая квартира принадлежит ей. По завещанию. По документам. Если что-то случится, ты к этому жилью отношения не имеешь.
— Мам, но мы же муж и жена, — возразил Сергей.
— Муж и жена, — повторила Наталья Викторовна так, словно в этих словах уже содержалось целое объяснение. — Именно поэтому думай головой. Если вы продадите ту квартиру и купите новую, новое жильё станет совместно нажитым. Разницу улавливаешь?
Наступило молчание. Алина машинально приложила ладонь к стене. Штукатурка под пальцами была ледяной.
— Ты хочешь сказать… — неуверенно начал Сергей.
— Я хочу сказать, что ты уже взрослый человек и обязан думать о своём будущем, — спокойно произнесла Наталья Викторовна и, немного помолчав, добавила, что Сергею придётся найти способ убедить Алину.