— Поездка к морю отменяется, — произнёс Андрей, даже не оторвавшись от экрана телефона. — Мама к нам едет.
Я застыла посреди спальни рядом с раскрытым чемоданом. В руке держала новый купальник, ещё с биркой. Первый купальник за семь лет.
— В каком смысле отменяется? — я осторожно опустила его на покрывало. — Билеты уже куплены. Их нельзя вернуть. Сто двенадцать тысяч гривен, Андрей.
Он провёл ладонью по переносице и тяжело сел на край дивана. Именно так он всегда делал, когда разговор начинал разворачиваться не в ту сторону, которая ему была удобна.
— А что я, по-твоему, должен сделать? — сказал он. — Она уже взяла билет на поезд. Послезавтра будет здесь. Я же не скажу ей: разворачивайся и езжай обратно.
Мы прожили в браке семь лет. И за все эти годы у меня не было ни одного настоящего отпуска. Ни моря, ни санатория, ни даже короткой поездки на выходные в другой город. Вообще ничего. Только в первый год, сразу после свадьбы, мы успели съездить на морской курорт на три дня. Потом позвонила Татьяна Сергеевна и сообщила, что у неё поднялось давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят — обычное для её возраста. Я знала это не понаслышке: работаю фармацевтом и каждый день вижу такие цифры в рецептах и назначениях.
После того случая каждая попытка куда-то выбраться заканчивалась одинаково. Мы строили планы, откладывали деньги, выбирали даты — и появлялась Татьяна Сергеевна. За семь лет это случилось уже в четвёртый раз. Будто по заранее составленному графику.
— Андрей, — я присела рядом и постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Мы четыре месяца собирали на этот отдых. Я брала лишние смены. По двенадцать часов на ногах. Ты видел, в каком состоянии я возвращалась домой.
— Видел, — ответил он, по-прежнему глядя в телефон. — Но мама важнее.
Я поправила очки. Пальцы соскользнули с дужки: кожа на руках пересохла, потрескалась от постоянных антисептиков. Восемь лет за аптечным прилавком — и ладони стали как наждачная бумага.
— Важнее чего именно? — тихо спросила я.
— Важнее моря, Марина, — он наконец поднял на меня глаза. — Мать у меня одна. Ей семьдесят четыре года. Ты правда этого не понимаешь?
Я понимала. Прекрасно понимала, что Татьяна Сергеевна живёт в небольшом городке в собственной трёхкомнатной квартире. Что рядом с ней — соседка-подруга, которая заглядывает к ней каждый день. Что свекровь сама ходит на рынок, сама таскает сумки, сама закрывает на зиму по двадцать банок огурцов и помидоров. И что каждый её приезд начинался с одной и той же фразы в трубке: «Сынок, я соскучилась, приеду к вам на недельку».
Эта «неделька» каждый раз незаметно превращалась сначала в две, потом в три. Однажды Татьяна Сергеевна прожила у нас целый месяц и уехала только потому, что та самая соседка позвонила ей и сообщила: в квартире прорвало трубу.
— Я не собираюсь ничего отменять, — сказала я. — Хочешь — оставайся, встречай маму. А я полечу.
Андрей посмотрел на меня так, словно я произнесла что-то совершенно неприличное.
— Куда ты полетишь? Одна? Без мужа?
— С Алиной.
— Нет, — он резко поднялся. — Нет, Марина. Мы семья. Значит, либо вместе, либо никак.
И я снова уступила. Так же, как уступала уже четыре раза до этого. Молча убрала купальник обратно в шкаф, захлопнула чемодан и задвинула его на антресоль.
Сто двенадцать тысяч гривен просто исчезли. Билеты были невозвратные.
Через два дня в прихожей стояла Татьяна Сергеевна — с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних огурцов.
— Ну что, показывайте, как вы тут живёте, — сказала она, окидывая взглядом коридор. — Обои давно пора менять. Андрей, вы с женой вообще за квартирой следите?
Татьяна Сергеевна осталась у нас на три недели.
Уже за первые двое суток она успела перекроить всю кухню под себя. Кастрюли переехали в другой шкаф. Специи оказались на новой полке. Разделочные доски она засунула под мойку, потому что, по её мнению, «так намного гигиеничнее». Я отрабатывала по двенадцать часов, возвращалась домой выжатая до последней капли — и каждый вечер оказывалась на кухне, где не могла найти ни одной привычной вещи.
— Татьяна Сергеевна, — сказала я на третий день, открывая уже третий шкаф подряд в поисках сковородки. — У нас был свой порядок. Мне удобнее, когда всё лежит там, где я привыкла.
Она глянула на меня поверх очков. Взгляд был тяжёлый, оценивающий, сверху вниз, хотя я была выше неё почти на полголовы.
— Ты, Марина, привыкла не к порядку, а к бардаку. Это не система, а сплошной хаос. Кто, скажи мне, хранит сковородку рядом с крупами?
— Я храню. Потому что мне так удобно.
— А мне неудобно. И Андрею тоже неудобно. Правда, Андрей?
Андрей сидел за столом, уткнувшись в телефон. Как только мать обращалась к нему с таким тоном, плечи у него сразу опускались, будто он становился меньше ростом.
— Мам, — пробормотал он. — Ну ладно.
Вот и всё. Не «Марина права». Не «мам, это её кухня». Только это беспомощное: «Ну ладно».
На пятый день Татьяна Сергеевна добралась до штор. Я купила их год назад: льняные, тёплого горчичного оттенка. Выбирала почти две недели, потому что они идеально подходили к обивке кресла и декоративным подушкам. Стоили они три тысячи двести гривен.
Возвращаюсь с работы — мои шторы аккуратно сложены на кресле, будто ненужная ветошь. А на окнах уже висело что-то белое, чужое и совершенно не подходящее нашей комнате.