Марина вытащила из почтового ящика плотный конверт с эмблемой нотариальной конторы, и у неё сразу заледенели пальцы: ни к какому нотариусу она не обращалась и никаких встреч не назначала.
На конверте стояли её имя и адрес, а в графе отправителя значилась нотариальная контора где-то на другом конце города — название Марине было совершенно незнакомо. Внутри оказалось официальное извещение: предварительная запись на оформление договора дарения квартиры. Её квартиры. Той самой двухкомнатной квартиры на Ленинском проспекте, которую три года назад, ещё до её брака с Артёмом, оставила ей бабушка.
Марина несколько раз пробежала глазами по листу, будто надеялась, что буквы сложатся иначе. Приём назначен через четыре дня. Даритель — Марина Андреевна Сомова. Одаряемый — Артём Николаевич Сомов. Её супруг.
Она так и застыла в подъезде, прижимая бумагу к груди, и вдруг ощутила, будто пол под ногами стал зыбким. Кто-то без её ведома записал её к нотариусу. Кто-то собирался провернуть так, чтобы она передала мужу свою квартиру. Кто-то действовал втайне — хладнокровно, нагло и очень продуманно.
И Марина почти не сомневалась, кто именно стоит за этим.
Свекровь. Тамара Сергеевна.
Эта женщина вошла в Маринину жизнь не бурей, а тихим сквозняком: сперва его почти не замечаешь, потом он начинает тянуть из всех щелей, а в конце уже выстуживает весь дом. В первый год после свадьбы Тамара Сергеевна держалась вроде бы корректно: появлялась раз в месяц, привозила банки с вареньем, любезно улыбалась, и Марине приходилось улыбаться в ответ так долго, что к вечеру ныли скулы.
Но со временем эта приветливая маска стала давать трещины.
Сначала начались телефонные разговоры. Каждый вечер, минута в минуту в девять, у Артёма звонил мобильный. Он послушно поднимался, выходил на балкон и плотно прикрывал за собой дверь. Беседы растягивались минут на сорок. Марина специально не прислушивалась — ей казалось унизительным подслушивать. Но отдельные фразы всё равно прорывались сквозь стекло.
«Мам, она вполне нормально готовит…»
«Мам, мы сами решим…»
«Мам, ну не надо так говорить…»
Он всё время оправдывался. Перед матерью — за жену. Перед женой — за мать. Артём словно существовал в постоянной готовности извиняться, и от этого постепенно превращался в неясный силуэт человека без собственной воли, без твёрдого мнения, без внутренней опоры.
Потом визиты свекрови участились. Она стала приезжать каждые выходные. Входила в квартиру Марины так, будто это было её собственное жильё: проводила пальцем по полкам, открывала холодильник, осматривала кухню и неодобрительно качала головой.
— Марина, зачем ты моешь полы этой химией? От неё один вред. Я вот привезла хорошее средство, деревенское, на соде.
— Марина, для чего тебе столько цветов на подоконнике? Они только пыль собирают. У Артёмчика потом аллергия начнётся.
— Марина, а шторы ты почему такие повесила? Тёмные, тяжёлые. От них у человека настроение падает. Хочешь, я тебе светлые привезу? У меня на даче лежат ситцевые, отличные.
Марина молчала и терпела. Её с детства учили, что к старшим нужно относиться с уважением и не отвечать резкостью на резкость. Бабушка, та самая, что оставила ей квартиру, часто повторяла: «Мариночка, в чужой дом со своими правилами не лезут. Но и в свой дом чужие правила пускать нельзя». Марина эти слова помнила прекрасно, только применить их к Тамаре Сергеевне всё никак не решалась. Не хотела скандалов. Не хотела вынуждать Артёма выбирать сторону.
А Артём предпочитал не вмешиваться. Он ни разу по-настоящему не остановил мать. Просто исчезал: уходил в комнату, делал вид, что занят телефоном, внезапно вспоминал о срочных делах. Любая ссора была для него как кипяток — он машинально отдёргивал руки и отступал. А Марину оставлял одну против настойчивого, вязкого давления свекрови.
Но письмо из нотариальной конторы перечеркнуло прежнее терпение.
Марина поднялась домой, заперла дверь и ещё несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной. В голове глухо билась одна мысль: они хотят отнять мою квартиру. Бабушкину квартиру. Последнее настоящее, что осталось у меня от самого близкого человека.
Лидия Михайловна прожила здесь сорок лет. В этих комнатах до сих пор будто держался запах её капустных пирогов. На стенах всё ещё висели написанные ею маслом пейзажи — она бралась за кисти по воскресеньям, когда в доме было особенно тихо. На кухне, у окна, бабушка когда-то учила маленькую Марину читать по старому букварю. Эта квартира была не просто метрами, стенами и документами. В ней жила память. Тепло. Корни.
И теперь кто-то решил, что всё это можно просто взять и «подарить».
Вечером Марина ждала мужа на кухне. Конверт лежал перед ней на столе, как улика, а она смотрела на часы и слушала, как стрелки отмеряют минуту за минутой. Артём вернулся около восьми — бодрый, довольный, с пакетом из кондитерской.
— Марин, смотри, я эклеры взял, твои любимые! — сказал он с улыбкой, будто ничего не знал. Или всё-таки знал. Марина уже не могла понять.
— Сядь, — произнесла она.
Её голос прозвучал так ровно и холодно, что Артём сразу насторожился: этот тон он слишком хорошо знал.