— Ты вообще соображаешь, что творишь?
В меня он не метнул сковороду. В стену полетел салатник — тяжелый, стеклянный, до краев набитый оливье, которое я крошила после смены, пока в ванной грохотала стиралка с его носками, а на подоконнике стыл недопитый чай. Миска ударилась о стену рядом с холодильником и рассыпалась на осколки, а картошка с майонезом медленно поползла по светлым обоям, оставляя жирные разводы.
Я застыла у раковины с мокрыми ладонями и смотрела, как по плитке катится прозрачный осколок.
— Олег, ты в своем уме?
— Это я не в своем уме? — он шагнул ко мне, дергая молнию куртки так, будто она душила его. — У меня карту блокируют, с работы обрывают телефон, дома есть нечего, а ты что выставляешь? Это?
— Во‑первых, еда в доме есть. Во‑вторых, карту тебе прикрыли не из‑за меня. И начальство названивает тоже не по моей вине.
— Ну вот, началось. Сейчас лекцию читать будешь, Оксана?
— Я не читаю лекции. Я прошу — не ори.
— Не ори? Ты со мной когда в последний раз нормально разговаривала?
— А ты со мной когда разговаривал как с человеком?
Он усмехнулся — не от веселья, а так, как усмехаются, когда внутри уже что‑то сорвалось.
— Как с человеком? А ты себя человеком ведешь? Ползарплаты куда спустила?
— Я заплатила за коммуналку. И твой просроченный интернет, кстати, тоже закрыла.
— Врешь.
— Нет.
— Не ври мне в моем доме!
Я даже не вздрогнула. Просто устало выдохнула. Этот припев про «мой дом» я слушала уже третий год подряд. Хотя квартира принадлежала его матери. Хотя ремонт мы делали вместе. Хотя диван я покупала на свою премию. И посуду, шторы, утюг, половину мебели в эту квартиру привезла я.
— Это не твой дом, Олег. Хватит уже. Тебе самому не надоело?
Он подошел вплотную. От него пахло сырой улицей, сигаретами, дешевым кофе из автомата и злостью. У злости, оказывается, есть свой запах — металлический, холодный.
— Повтори.
— Это не твой дом.
Пощечина оказалась неожиданной. Не слишком сильной, но голова дернулась, в ушах зазвенело. Я уставилась на него, не веря.
— Ты что сейчас сделал?
— А ты что сказала?
— Ты меня ударил.
— Не начинай истерику.
— Я? Исте…
Второй удар пришелся уже по скуле. Затем он толкнул меня в плечо. Бедром я налетела на стол, задела табурет и чудом удержалась на ногах.
— Олег, отойди.
— И что будет?
— Я сказала — отойди.
— Иначе что? Маме побежишь жаловаться? У тебя кроме языка ничего нет.
Я рванулась к телефону на подоконнике. Он схватил меня за запястье.
— Не трогай.
— Отпусти.
— Я сказал — не трогай!
Он дернул так, что локтем я ударилась о батарею. Боль прострелила до кончиков пальцев. Я зашипела и попыталась вырваться. Тогда он ударил кулаком в плечо, потом еще — куда‑то в район ключицы. Я уже не различала. Просто сжалась, закрывая голову руками. Он бил быстро, зло, будто не меня хотел наказать, а что‑то из себя выбить.
И так же внезапно остановился.
Стоял, тяжело дыша, смотрел сверху вниз. А я сидела на полу, прижимая ладонь к губе. На пальцах осталась кровь.
— Собирай вещи, — произнес он тихо. И от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Чтобы через час тебя здесь не было.
— Мне некуда идти.
— Это уже не мои проблемы.
— А раньше были?
— Все. Хватит. Я к матери поеду. И только попробуй ей нажаловаться. Скажу, что опять спектакль устроила.
Он схватил ключи, хлопнул дверью так, что в прихожей качнулась вешалка, и вышел.
Я осталась на кухне. В ванной монотонно капал кран. И вдруг подумала о странной вещи: когда стекло разбивается, осколки хотя бы видны. А человека, оказывается, можно ломать почти бесшумно. Со стороны только дыхание сбивается.
Я поднялась, дошла до зеркала. Губа уже распухла. Под глазом темнело пятно. На шее проступали красные следы. Вот она — обычная семейная жизнь: холодильник, кредит за машину, доставка воды, ужин, стирка и побои между делом.
Телефон я взяла не сразу. Честно — меньше всего мне хотелось звонить Галине Ивановне. Моей свекрови. Женщине, способной одним взглядом дать понять, что ты все делаешь неправильно: суп пересолила, шторы выбрала не те, слово сказала лишнее, поздоровалась без должной интонации.
Но больше звонить было некому.
Она ответила после третьего гудка.
— Да?
— Галина Ивановна, это я.
— Слышу. Что на этот раз?
— Заберите своего сына.
Пауза.
— Ты что, выпила?
— Нет.
— Тогда говори по‑человечески. Я не обязана расшифровывать твои намеки. Олег только что звонил. Сказал, у тебя очередной концерт.
Я присела на край ванны, глядя в пол.
— У меня не концерт. Ваш сын меня избил.
На том конце воцарилась тишина. Даже фон исчез, будто она вышла в другую комнату.
— Что ты сказала?
— То, что вы услышали. Он меня избил. Если думаете, что я преувеличиваю, приезжайте и посмотрите. Если не приедете — я вызываю полицию и еду фиксировать побои.
— Оксана, не смей мне угрожать.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю.
— Ты уверена, что сама его не довела? — голос стал не таким жестким, скорее растерянным, но вопрос все равно резанул, как пощечина.
Я даже усмехнулась, и губу обожгло болью.
— Конечно. Я, наверное, и салат по стене размазала сама. И об батарею ударилась добровольно. И синяк себе поставила из любви к искусству. Очень удобно. Приезжайте. Или не приезжайте. Только потом не говорите, что ничего не знали.
Я отключилась и впервые за весь вечер ощутила не страх, а злость. Холодную, ясную, как вода из крана зимой.
Она приехала через сорок минут.
Не одна.