Олег нервно хмыкнул.
— Ты серьёзно? Она тебе на меня пожаловалась, и ты сорвалась спасать? Да брось. Ты же знаешь, какая она — из мухи слона раздует. Я слово скажу, она десять в ответ.
— И за это ты поднимаешь руку? — ровно спросила Галина Ивановна.
— Никто её не «поднимает». Пару раз шлёпнул, когда она несла бред.
— Пару? — удивительно спокойно произнесла я. — Хочешь, прямо сейчас футболку сниму и вместе посчитаем, сколько у тебя было этих «пару»?
— Не устраивай спектакль.
— Спектакль? — я сделала шаг вперёд. — Месяц назад ты меня за шею прижал к стене. Это тоже спектакль? Зимой руку выкручивал, когда я хотела уйти в другую комнату — это что, шутка? А паспорт мой фотографировал, чтобы кредиты на меня повесить, — это, наверное, высшее проявление любви?
Он будто наткнулся на стену.
— Какие ещё кредиты?
Галина Ивановна молча бросила в него папку с документами. Листы разлетелись по прихожей.
— Вот эти. Подними и почитай. Может, хоть теперь глаза откроются.
Олег переводил взгляд с матери на меня, потом с досадой пнул бумаги носком ботинка.
— Вы обе тронулись. Мам, ты вообще на чьей стороне?
— На стороне того, кого в моём доме не бьют.
— В твоём? — его перекосило. — Опять начинается? Ты же всю жизнь твердила, что всё это моё, что всё ради меня!
— Я говорила: живи по-человечески. А не веди себя как хозяин конюшни. Это ты всё перепутал.
— А она, значит, святая? Уже, наверное, напела, какой я тиран?
— Олег, хватит, — сказала я. — Не надо снова строить из себя пострадавшего.
— А кто я тогда?
— Мужчина тридцати пяти лет, который живёт за счёт чужой квартиры и маминой привычки разгребать за ним последствия.
Он рванулся ко мне:
— Рот закрой!
Но между нами уже стояла Галина Ивановна — маленькая, сухая, в тёмном платье, и от этого казалась непробиваемой.
— Только попробуй.
— Мам, отойди.
— Нет. Уходить будешь ты.
— Ты меня выставляешь из дома из‑за этой…
— Договори, — тихо произнесла она. — Скажи до конца, чтобы я окончательно поняла, кого вырастила.
Он осёкся, сменил тон, попытался взять её за руку.
— Мам, ну ты же меня знаешь. Я сорвался. На работе завал, денег нет, она пилит без конца. Нервы. С кем не бывает?
— С теми, кто не считает женщину мешком для собственного раздражения.
— Ты сама отца терпела! — выкрикнул он. — И теперь мне читаешь морали?
Я увидела, как на секунду у неё дрогнули губы. Но только на секунду.
— Именно поэтому я больше терпеть не буду. Ни его тогда, ни тебя сейчас.
Он замер.
— Что?
— Всё ты услышал. Один раз я уже промолчала в жизни. Второго не будет. Твои сумки стоят у двери. Ключи оставь на тумбочке. Завтра твои вещи перевезут в съёмную комнату — я уже оплатила месяц. Дальше сам.
— Ты даже пожить нормально не дашь?
— Нормально? — она горько усмехнулась. — Нормально — это когда человек работает и не орёт дома. Когда жена не вздрагивает от щелчка замка. Когда матери не стыдно за сына.
— Ты меня из‑за бабы вычёркиваешь?
— Нет, Олег. Из‑за тебя. Ты сам всё сделал.
Он посмотрел на меня. В его глазах вместо злости впервые мелькнул страх — тот самый, когда привычные способы давления вдруг перестают работать.
— Оксана, ты правда хочешь всё разрушить? Поругались — бывает. Все ссорятся. Ты что, семью решила похоронить?
Я рассмеялась — смех получился хриплый.
— Семью? Ты называешь семьёй то, что у нас было? Когда я по твоим шагам в подъезде угадывала, пьяный ты или просто злой? Когда в магазине считала, хватит ли денег на продукты и на твою очередную «временную яму»? Когда ты внушал мне, что без тебя я никто, потому что живу в «твоей» квартире? Это не семья, Олег. Это бесплатный сервис для тебя.
— Кому ты нужна будешь после такого?
— Вот это лучший анекдот за вечер, — сухо заметила Галина Ивановна. — Когда мужчина говорит женщине «кому ты нужна», он обычно боится, что сам останется никому не нужен.
Он замолчал, резко дёрнул с вешалки куртку.
— Прекрасно. Хотите войны — получите. Мам, ещё приползёшь. И ты, Оксана, пожалеешь. Думаешь, без меня справишься? Через месяц сама позвонишь.
— Не позвоню, — сказала я.
— Посмотрим.
— Нечего смотреть, — отрезала его мать. — Иди.
Он ушёл без театральных жестов, без хлопка дверью. Просто подхватил сумки и вышел, оглядываясь, будто ждал, что его окликнут.
Никто не позвал.
В травмпункт мы поехали уже после полуночи.
Пока врач заполнял бумаги, Галина Ивановна сидела в коридоре с моей сумкой на коленях и смотрела в одну точку. Потом тихо сказала:
— Знаешь, что самое отвратительное?
— Что?
— Я давно видела, как он портится. Слышала, как разговаривает с тобой. Замечала, как обесценивает, как врёт. Но пока не увидела синяков, убеждала себя: взрослые люди, разберутся. Очень удобная позиция. И очень подлая.
— Вы не обязаны были вмешиваться…
— Обязана. Я его мать. Это не оправдание, а ответственность.
— Я вас раньше боялась.
— И правильно делала, — усмехнулась она. — Я человек тяжёлый.
— Сейчас — нет.
Она посмотрела на меня усталым взглядом.
— Сейчас я просто злая старая женщина.
На следующий день началась та часть, которую в фильмах показывают под музыку и за пару минут. В реальности это бесконечные очереди, заявления, копии документов, консультации, нотариус, участковый, банк, адвокат и мастер, меняющий замки и неловко отводящий глаза.
Олег сперва звонил. Потом засыпал сообщениями. Потом стал появляться под окнами.
«Открой. Надо поговорить».
«Ты чего добиваешься?»
«Мам, выйди, я с тобой разгово…»