— Оксана, мне нехорошо. Совсем нехорошо.
В трубке звучала приглушённая музыка, вперемешку со звоном посуды и голосами. Дочь коротко бросила: «Секунду», — и я различила, как она отодвигает стул и, видимо, выходит из-за стола. Шум стал тише — значит, отошла в сторону, в коридор или на улицу.
— Мам, что произошло?
Я сидела на краю кровати, прислонившись лбом к холодной стене. На одеяле передо мной лежал градусник — полоска ртути застыла на отметке 39,8. Я уже несколько минут не могла оторвать от него взгляд. Такая температура бывает у детей, думала я, но не у меня. Воздуха не хватало: вдохи получались короткими, с хрипом. В груди что‑то поскрипывало, будто несмазанная дверь. За тридцать лет работы медсестрой я научилась различать такие звуки. Мне пятьдесят шесть, и этот хрип мне знаком. Похоже на воспаление лёгких. Не факт, конечно. Но вероятность большая.
Участковый приходил утром. Осмотрел, простучал спину, долго слушал дыхание, затем выписал рецепт и строго предупредил: «Антибиотик принимать ровно семь дней. Прервёте — поедете в стационар». И ушёл.
Препарат стоил три тысячи гривен. Ровно три. С двух часов дня рецепт лежал у меня в руках, но я так и не дошла до аптеки. Всего-то — пройти два двора и перейти дорогу на светофоре. Однако ноги подкашивались уже возле кровати. Я попыталась добраться до кухни — в глазах потемнело, пришлось ухватиться за дверной косяк и переждать приступ головокружения. До кухни я всё-таки дошла. До аптеки — нет.
В пять вечера мелькнула мысль: надо звонить Оксане. В шесть я решила, что рано — она на работе. В семь всё же набрала её номер.
— Я заболела, — сказала я. — Похоже на пневмонию. Врач сказал, без антибиотиков нельзя. Попрошу соседку сходить в аптеку, но на карте пусто. Нужно три тысячи. Переведи, пожалуйста. Двенадцатого получу пенсию — сразу верну.
— Мам, — перебила она, не дав договорить. — У нас сейчас совсем нет свободных денег. Всё расписано до копейки. Ты же знаешь: квартира, автокредит, ежемесячные платежи — вся зарплата уходит.
Никаких новых кредитов у них не было. За машину Дмитро платил уже четвёртый год — причём за ту, что они взяли ещё в восемнадцатом, не новую. Я знала все суммы, каждую цифру — потому что когда-то сама им помогала закрывать долги.
— Оксана, я не прошу подарка. Просто переведи. С пенсии верну, двенадцатого.
— Мам, пойми… У меня на карте двести гривен. У Дмитра вообще минус. Давай я завтра перезвоню? Сейчас неудобно говорить.
Музыка снова стала слышнее. Мужской голос произнёс: «Девушка, я сейчас вынесу», — и дочь тихо засмеялась — уже не мне. Щелчок. Связь оборвалась.
Я продолжала держать телефон в руке. В комнате тикали настенные часы — семь вечера. В прихожей горела старая лампа, слабая, ватт на сорок. Я так и не заменила её с весны. Муж всегда ставил ярче. Его не стало в пятнадцатом году. С тех пор я привыкла экономить.
Я легла и закрыла глаза. Кашель поднялся сухой, глубинный, до боли в груди. Такой же был у Тетяны с третьего этажа прошлой зимой — её тогда увезли на «скорой» и держали в больнице две недели. Я шептала, почти беззвучно: «Надо подняться. Надо дойти. Надо». Но сил на это «надо» не находилось.
Чтобы отвлечься, я открыла ленту в телефоне. Это стало привычкой — я подписана на Софию, дочь моей подруги Ольги. Она поёт в церковном хоре и выкладывает каждое выступление. Я листала фотографии, стараясь не думать о температуре. София у алтаря, София в светлом платке… И вдруг — снимок Оксаны. Дата — сегодняшнее число.
На фото — красиво накрытый стол на двоих. Тёмная столешница, аккуратная сервировка. Напротив сидит Дмитро и улыбается прямо в объектив. У Оксаны в руке бокал с красным вином, она держит его на уровне глаз, словно в рекламе. На переднем плане — тарелка с роллами, штук двадцать, не меньше, ещё салат. Подпись: «С любимым, наконец выбрались после тяжёлой недели». Время публикации — двадцать минут назад. Восемь вечера. Ровно через час после нашего разговора.
Я смотрела на экран без слёз и без дрожи. Внутри было пусто и тихо, как будто что-то из меня вынули и забыли вернуть обратно. Под фотографией уже семнадцать отметок «нравится» и комментарий: «Красавица, ты заслужила».
Я болею третий день, и она об этом знает. Она сказала, что у неё двести гривен. Возможно, так и есть. Может, платил Дмитро. Может, их пригласили. Всё это не имело значения. Важно было другое: за тот час они могли попытаться найти для меня три тысячи. Но они не искали. Они ужинали.
Я достала старую записную книжку в коричневой обложке — веду её с девяностых. На букве «О» было записано: «Оксана, дочь» и номер. Я взяла ручку и аккуратно, двумя пересекающимися линиями, перечеркнула запись. Не со злостью — спокойно, словно вычёркивала статью расходов, которой больше не будет.
Затем набрала номер Тетяны — соседки с третьего этажа. Ей семьдесят, она вдова, пенсия у неё чуть больше моей.
— Тетяна Ивановна, простите за поздний звонок. Не могли бы вы спуститься? У меня высокая температура, сама до аптеки не дойду. Нужно три тысячи гривен. С пенсии обязательно верну.
— Анна, ну что ж ты молчала? — сразу откликнулась она. — Сейчас буду. Деньги есть. Лежи и не вставай.
Через двадцать минут она стояла у меня в прихожей — в сером платке и домашних тапочках с пятном от зелёнки. В руках — пакет из аптеки, рецепт и чек на три тысячи двести сорок гривен: она добавила ещё на морс и мёд. Мы не плакали — ни она, ни я. Тетяна сняла с меня одеяло, приложила ладонь к моему лбу, поставила чайник.
— Выпей горячего с мёдом, — сказала она спокойно. — Потом сразу антибиотик. Утром зайду, посмотрю, как ты.
Когда за ней закрылась дверь, я снова легла и уставилась в потолок. Мне было тяжело, страшно, ломило всё тело. И вместе с тем — странное облегчение. Словно я приняла какое-то решение и внутри всё встало на своё место, хотя впереди меня ждал ещё долгий и непростой день.