— Оля, имей совесть! У Павлика трое детей, они в одной комнате друг у друга на головах сидят. А ты тут в пятидесяти метрах одна королевой ходишь. Не по-людски это!
Людмила Ивановна стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. Монумент, чудом сохранившийся с советских времен. Голос свекрови, привыкший перекрывать заводской шум, заставлял звенеть хрусталь в старом серванте.
Ольга молча протирала широкий подоконник. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы видеть лицо Людмилы Ивановны — красное, с поджатыми губами и тем особым выражением праведного гнева, которое свекровь культивировала годами. Этот разговор за последний месяц повторялся в пятый раз, каждый раз накаляясь сильнее.
— Людмила Ивановна, — Ольга отложила тряпку и медленно повернулась. Голос её был ровным, как стекло. — Я не «хожу королевой». Я живу в своей двухкомнатной квартире. Которую купила за два года до знакомства с вашим сыном. Это добрачное имущество, и по закону я не обязана никого сюда вселять.
— Да кто говорит про «закон»! — всплеснула руками свекровь. Золотое кольцо сверкнуло на пухлом пальце. — Мы про семью говорим! Мы с Андрюшей всё обсудили. Вы переедете к нам. Места хватит. А Паша с Леночкой и детками — сюда. Им школа тут рядом, детский сад под боком. А тебе какая разница, откуда на работу ездить? Детей у вас пока нет.
Последняя фраза прозвучала с особым ударением. Ольга криво усмехнулась. Она знала, что свекровь считает её «пустоцветом» — за три года брака она так и не родила Андрею наследника. В доме Людмилы Ивановны это было непростительным грехом.
— Разница есть, — твердо сказала Ольга. — Это мой дом. И я не собираюсь жить в вашей квартире на птичьих правах, слушая каждый день, какая я неблагодарная. Тема закрыта.
Дверь хлопнула так, что с вешалки упала ложка для обуви. Людмила Ивановна ушла, оставив за собой шлейф дешевых духов и неприкрытой угрозы. Ольга знала: это была лишь разведка боем.
Вечером пришел Андрей. Он выглядел уставшим и виноватым одновременно, старательно отводя взгляд.
— Оль, ну может, правда? — начал он, без аппетита ковыряя вилкой остывающий ужин. — Мама говорит, Пашка совсем сдал. Ленка пилит, дети шумят. Им бы хоть на пару лет сюда, пока они на первый взнос накопят…
— Андрей, ты сам в это веришь? — Ольга смотрела на мужа, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие. — Твой брат ни дня в жизни официально не работал. У него кредитная история хуже некуда. Какая ипотека? Если мы пустим их сюда «на пару лет», они не съедут никогда. А мы останемся вечными приживалками у твоей матери.
— Ты думаешь только о себе! — вдруг резко бросил Андрей, с грохотом отшвыривая вилку. — Мать права. Ты вцепилась в эти метры мертвой хваткой. У людей проблемы, а у тебя — «мой комфорт», «мои права». Я думал, мы семья.
Он ушел спать в гостиную, демонстративно громко расстелив диван. Створки скрипнули с особой выразительностью. Ольга осталась на кухне одна. Она долго смотрела на старую кирпичную кладку в углу, где немного отошла штукатурка.