На несколько секунд все умолкли. Татьяна Павловна, лежавшая в темноте, словно перестала дышать. Ей внезапно стало по-настоящему страшно: не от болезни, не от слабости, а от того, какие слова сейчас могут прозвучать после этой паузы.
— Ой, ну хватит уже драматизировать, — легкомысленно сказала Валерия, и Татьяна Павловна отчётливо услышала, как ложечка звякнула о стенки чашки. — С чего это она вдруг совсем сляжет? Наша мама крепкая, всё выдержит. Она всю жизнь на себе всё тащит, ей не впервые. Поболит, поворчит, а потом снова пойдёт свои грядки ковырять. Главное — каждый день ей напоминать про продажу. Потихоньку дожмём. Она же всё равно ради нас старается. Куда ей деваться?
— Вот именно, — усмехнулся Антон. — Надо поставить вопрос ребром: не продаёшь — мы сюда больше не приезжаем. Посидит тут одна, заскучает и сама с документами прибежит. И с её кредитом надо что-то решать. Пусть в банке срок продлит, чтобы платёж меньше стал. У меня сейчас с деньгами вообще завал.
Татьяна Павловна лежала под пледом, крепко сомкнув веки. Слова дочери ударяли по ней резко, без жалости, будто хлёсткие пощёчины. «Крепкая, всё выдержит». Так вот как они видели её жизнь. Не как годы труда, заботы, бессонных ночей, отказа от собственных желаний и здоровья. Не как материнскую любовь. Всё это в их глазах превратилось в удобное свойство: выдержит, стерпит, потянет.
Она оказалась для них не человеком, которому тоже бывает больно и одиноко. Не матерью, нуждающейся хотя бы в простом участии. А чем-то вроде исправного механизма, рабочей лошади, которую можно грузить снова и снова, пока она не рухнет. А когда рухнет — снять с неё упряжь и спокойно пойти дальше.
Но слёз не было. И это удивило её саму. Обычно обида поднималась к горлу, душила, заставляла молчать и прятать боль поглубже. Сейчас же внутри стало почти тихо. Горько, обжигающе, но ясно. Будто туман, в котором она много лет жила, убеждая себя, что детям надо помогать, вдруг рассеялся за одно мгновение.
Татьяна Павловна медленно сбросила с себя плед. Поправила складки на домашнем платье, провела ладонью по волосам и ровным шагом пошла к двери.
Дверь на веранду открылась с тихим скрипом. Разговор оборвался сразу. Антон как раз подносил бокал к губам, а Валерия, склонившись к Ольге, показывала ей что-то на экране телефона.
Татьяна Павловна вышла в мягкий свет фонариков и остановилась у края стола. Она молча посмотрела на них — на сына, дочь, невестку. В её взгляде было столько холодной ясности, что Антон машинально поставил бокал обратно.
— Мам? — Валерия заметно запнулась. — Ты почему не спишь? Мы тебя разбудили? Сейчас будем тише.
— Нет, доченька, — ответила Татьяна Павловна глухим, но совершенно спокойным голосом. — Вы меня не разбудили. Я не спала. И слышала каждое слово.
Тишина опустилась на веранду тяжёлой плотной тканью. Где-то в траве надрывался кузнечик, а на столе тихо жужжал оставленный включённым планшет.
Ольга нервно сглотнула и тут же опустила глаза, будто узор на скатерти внезапно стал для неё самым важным на свете. Антон попытался нахмуриться и придать лицу возмущённый вид.
— Мам, ну что это за манера — подслушивать? — недовольно бросил он. — Мы просто обсуждали разные варианты. Никто тебе зла не желает.
— Зла? Нет, пожалуй, не желаете, — Татьяна Павловна положила руки на спинку свободного плетёного стула. — Вы просто ждёте, когда ваша «крепкая» мать отдаст вам всё до последней крошки, чтобы вам самим было удобнее жить. И самое страшное — вы даже между собой этого не стесняетесь.
— Мам, ты всё неправильно поняла! — тоненько вскрикнула Валерия, покрываясь красными пятнами. — Это же просто выражение такое было!
— Нет, Лера. В этот раз я поняла всё именно так, как надо, — Татьяна Павловна выпрямилась. — Впервые за много лет я увидела ситуацию без оправданий. Поэтому сейчас мы кое-что проясним. Один раз. Чтобы больше к этому не возвращаться.
Она медленно обвела взглядом всех сидящих за столом.
— Первое. Дача продаваться не будет. Ни сейчас, ни осенью, ни через год, ни через десять лет. Это мой дом и моя земля. И распоряжаться ими буду я — так, как сочту нужным. Если кому-то не нравятся старые доски, скрипучие двери и отсутствие дорогого ремонта, вас сюда никто силой не зовёт.
Антон дёрнулся, будто собирался возразить, но мать подняла ладонь, и он невольно замолчал.
— Второе. Антон, завтра утром ты переводишь мне сумму, равную ежемесячному платежу по кредиту за твоё оборудование. И дальше это будет происходить каждого пятого числа — до тех пор, пока долг не будет закрыт полностью. Если денег не будет, я пойду в банк, напишу заявление, что платить больше не могу, и объясню, куда на самом деле ушли средства. Пусть потом соответствующие службы разбираются с твоими станками и заказами. Моих денег в твоём деле больше нет.
Лицо Антона пошло багровыми пятнами. Он резко поднялся со стула.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Какие ещё службы? У меня работа стоит, сроки горят! Я тебе сын или чужой человек? Ты хочешь меня разорить из-за обиды?
— Ты взрослый мужчина, Антон. Тебе уже далеко не двадцать, — жёстко произнесла Татьяна Павловна. — Взрослые мужчины сами отвечают за свои долги, а не живут за счёт пожилой матери.