— Для детей тебя больше нет, Ирина Павловна, — холодно сказала невестка. — Я уже объяснила им, что бабушка умерла. Так что к школе и к детскому саду не приближайся.
Ирина Павловна застыла у распахнутой калитки, крепко прижимая к себе коробку с именинным тортом. Она смотрела на Валерию так, будто та вдруг заговорила на чужом, непонятном языке. За спиной невестки, на заднем сиденье автомобиля, валялся жёлтый рюкзачок Полины, а из бокового кармашка выглядывал тот самый плюшевый заяц с аккуратно заштопанным ухом. Всего месяц назад Ирина Павловна сама пришивала это ухо, а внучка сидела рядом, гладила игрушку по голове и просила сделать всё осторожно, чтобы зайчику не было больно.
Теперь калитка тихо скрипела от ветра, крем под прозрачной крышкой торта понемногу расползался, а Валерия раздражённо посматривала на часы.
— Как это — умерла? — наконец выговорила Ирина Павловна. — Валерия, ты слышишь себя? Полине всего семь лет.
— Вот именно, семь, — отрезала невестка. — Ребёнку нужна нормальная, спокойная жизнь. А не бабушка, которая сегодня обещает помощь, а завтра отворачивается от собственной семьи.
— Я всего лишь не согласилась продавать дом. При чём тут дети?
Валерия поправила на плече ремешок сумки и заговорила тише, но от этого её слова прозвучали ещё жёстче — так обычно объясняют очевидные вещи человеку, которого считают упрямым и глупым.
— Дмитрий сказал, что ты собиралась нам помочь. Мы уже нашли квартиру, внесли задаток, у нас сроки поджимают. А ты вдруг решила передумать. Если для тебя эти стены важнее внуков, тогда не надо появляться с тортами и делать вид, будто ты хорошая бабушка.
Она села в машину, даже не взглянув на коробку в руках свекрови, хлопнула дверцей и уехала. На сырой дорожке остались две тёмные полосы от колёс. Ирина Павловна ещё несколько минут стояла у калитки, словно не могла понять, что произошло на самом деле, потом осторожно занесла торт обратно в дом.
На кухне уже были расставлены три прибора: для неё, для Полины и для маленького Егора. Мальчику она поставила его любимую чашку с медвежонком. В этот день внучке исполнялось семь, и до последнего утра Ирина Павловна верила, что Валерия всё-таки сдержит обещание и привезёт детей, как говорила в начале месяца.
Дом у Ирины Павловны был старенький, одноэтажный, с застеклённой верандой и двумя яблонями возле забора. Здесь прошли тридцать четыре года её жизни: сначала рядом был муж, потом они жили вдвоём с сыном, а последние семь лет она оставалась одна. В прихожей до сих пор держалась полка, которую когда-то смастерил муж. Получилась она немного косоватой, зато прочной. А на кухонном косяке сохранились карандашные чёрточки — отметки роста Дмитрия. Когда появилась на свет Полина, сын сам принёс линейку, поставил первую отметину уже для дочери, и Ирина Павловна тогда подумала, что теперь этот дом ещё долго не будет пустовать.
Разговор о продаже начался весной. Дмитрий приехал один, без жены и детей, и долго бродил из комнаты в комнату, постукивая пальцами по подоконникам, будто оценивал не родной дом, а чужое помещение. Ему был сорок один год. Он работал в фирме, которая поставляла оборудование, постоянно куда-то торопился и отвечал на звонки даже во время обеда. Но в тот вечер сын впервые за долгое время никуда не спешил. Сам налил матери чай, сел напротив и спросил, не трудно ли ей одной управляться с участком.
Ирина Павловна сказала, что картошку она давно не сажает, а траву помогает косить соседский мальчишка.
— Мы могли бы купить квартиру побольше, — начал Дмитрий. — С отдельной комнатой для тебя. Продадим дом, добавим наши сбережения, и ты будешь рядом с детьми.
— А если я хочу остаться здесь?
— Мам, тебе шестьдесят пять. Сейчас хочешь, а через пять лет что будет?
Обидели её тогда не слова о возрасте и даже не сама идея переезда. Больно стало от того, как Дмитрий говорил: «продадим», «купим», «переедем», будто решение уже принято, а её согласие — простая формальность. Ирина Павловна попросила дать ей немного времени. Несколько дней она ходила по дому, смотрела на яблони, на веранду, на старые отметки на косяке и пыталась представить вместо всего этого чужие окна многоэтажки. Потом честно сказала сыну, что не готова.
Дмитрий долго молчал, затем сухо бросил:
— Я понял.
После этого детей стали привозить всё реже.
Первую неделю после разговора у калитки Ирина Павловна почти не выходила на улицу. Она звонила сыну, но в ответ получала только короткие сообщения: «Я на работе», «Потом поговорим», «Не дави на Валерию, она и так на нервах». По вечерам Ирина Павловна по привычке включала свет на веранде, хотя ждать уже было некого, и подолгу сидела у окна в старой кофте, накинутой поверх платья.
Сильнее всего её мучила одна мысль: что испытала Полина, когда ей сказали, будто бабушка умерла, и кто держал девочку за руку, если она заплакала.
На восьмой день позвонила Лариса, давняя знакомая Ирины Павловны.