Поднимаясь обратно, Егор успел отвернуться, но Надежда всё равно заметила, как в уголках его губ дрогнула сдержанная усмешка. Взгляд у подростка был цепкий, слишком взрослый для его лет. Он, похоже, понимал происходящее куда яснее, чем его мать и бабушка вместе взятые.
Ирина Павловна медленно расправила плечи, словно готовилась к торжественной речи. На лице у неё проступили красные пятна, а голос сорвался на возмущённую дрожь.
— Это что ещё за спектакль, Надежда? — каждое слово она произносила резко, будто вбивала гвозди. — Ты здесь хозяйка. Обед — твоя забота. Мы всю неделю работаем, устаём до изнеможения. Приходим к родным людям, чтобы спокойно посидеть, отдохнуть. А вместо этого что? Хозяйка расселась, будто королевна, и ждёт, когда её обслужат. Объясни, чем ты так обижена?
Валерия тут же подхватила, почти перебивая, с тем самым тоном, которым обычно поддерживают старших, не слишком вдумываясь в смысл:
— Мы ведь были уверены, что тебе это в радость! Ты же всегда готовила с таким видом, будто тебе самой приятно. С душой, красиво, по-домашнему… Мы думали, это тебе близко. Родное. Разве мы чем-то тебя задели? — она театрально прижала ладони к груди и сделала паузу. — Скажи прямо. Мы же свои люди.
Именно эта последняя фраза и должна была ударить больнее всего. Раз свои — значит, Надежда не имеет права отказаться. Раз свои — значит, она обязана молча терпеть, улыбаться и обслуживать. Раз свои — значит, любая попытка защитить себя превращается в каприз, неблагодарность и скандал на ровном месте.
Андрей шагнул вперёд, оказавшись между матерью и женой. Вид у него был растерянный: человек, который пытается разнять ссору и больше всего боится, что крайним окажется именно он.
— Так, хватит, давайте уже садиться и есть! — слишком громко произнёс он и даже хлопнул ладонями, будто хотел придать словам бодрости. — Надежда устала, ну что вы к ней пристали. Сейчас я сам всё принесу. Смотрите, мужчина накрывает на стол, оваций не требуется!
Он засуетился: побежал на кухню, вернулся с тарелками, потом снова исчез, задел локтем ложки, пролил на скатерть несколько капель бульона, загремел крышкой. Всё это выглядело так неуклюже и нарочито весело, что Валерия прыснула в кулак, а Денис, наоборот, опустил глаза, будто ему стало неловко.
Надежда молча наблюдала за этой суетой несколько секунд. Потом негромко, но очень внятно сказала:
— Андрей, остановись, пожалуйста.
Он застыл посреди комнаты, держа в руках супницу.
— Не устраивай представление, — продолжила она всё тем же ровным голосом, и от этого каждое слово звучало особенно тяжело. — Когда я просила тебя помочь, ты ни разу не вынес тарелки. Ни разу за все десять лет. А сейчас ты делаешь это не ради меня. Ты стараешься для них. Чтобы никто не подумал, будто в нашем доме что-то изменилось. Дело не в том, что я устала, Андрей. Дело в том, что вы давно привыкли смотреть сквозь меня.
Она умолкла. В возникшей паузе стало отчётливо слышно, как на серванте отмеряют секунды старые часы. Затем Надежда протянула руку к большому блюду с запечённой уткой. Спокойно, аккуратно, без вызова, но и без прежней услужливости она отделила себе самый аппетитный кусок — с румяной кожицей и сочным мясом. Вернула блюдо на место, взяла нож и вилку и начала есть.
Тишина стала почти физической. Все переглядывались, не зная, куда деть руки, салфетки, взгляды. Андрей так и остался стоять с супницей. И вдруг Егор, четырнадцатилетний мальчишка, сказал громко и удивительно твёрдо:
— Мам, а почему вы на неё набросились? Тётя Надежда правда всегда всё делает одна. Каждый раз. Ей никто не помогает. Ты сама говорила, что терпеть не можешь мыть посуду.
Валерия вспыхнула и резко шикнула на сына, но слова уже прозвучали. Егор произнёс вслух то, что замечали все, только предпочитали делать вид, будто ничего особенного не происходит.
Ирина Павловна медленно выпрямилась ещё сильнее. В глазах у неё заблестели слёзы, но это были не слёзы боли — скорее, слёзы оскорблённого величия. Она смотрела на Надежду так, будто та совершила непростительное предательство.
— Больше моей ноги здесь не будет, — проговорила она дрожащим, но торжественным голосом. — Если мать мужа унижают за этим столом, если ей уже и чаю налить нельзя… Мы уходим. Добилась своего, Надежда. Разбила семью. Поздравляю.
Валерия тут же схватилась за сумку, Денис начал торопливо собирать детей. Егор переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя виноватым за сказанное, но в его взгляде всё ещё оставался вопрос: почему правда вдруг стала преступлением?
Андрей стоял на границе кухни и гостиной, жалкий в своей растерянности. Он смотрел то на мать, то на жену, пытаясь найти щёлочку, лазейку, какой-нибудь безопасный ход, при котором ему не пришлось бы выбирать сторону. Как обычно, он искал путь посередине — такой, где никто не потребует от него ответственности.
— Надежда, ну извинись, — почти беззвучно прошептал он, приблизившись к ней. — Ради меня. Пусть всё станет как раньше. Они же сейчас уйдут. Зачем тебе всё это? Ты ведь добрая. Ты же не такая.
Надежда поднялась из-за стола. Мужу она не ответила. Вместо этого взяла чайник, налила себе чаю в фарфоровую чашку и несколько мгновений смотрела, как над горячей поверхностью поднимается пар. Никому больше она не предложила. Обхватив чашку обеими ладонями, Надежда повернулась к Ирине Павловне. Когда она заговорила, голос её был тихим, но в наступившей тишине слышался отчётливее крика.
— Я любила вас, — сказала она. — Я искренне старалась стать частью вашей семьи. Только вы приняли мою любовь за обязанность служить. Десять лет вы ели то, что я готовила, но ни разу не спросили, села ли я сама за стол. Десять лет я мыла после вас тарелки, но ни разу не услышала простого «спасибо».