— А скажите, Алёна Павловна, — Елена произнесла это негромко, но так отчётливо, что шелест бумаг сразу стих, — прежде чем приносить в мой дом весь этот набор договоров, вы хотя бы потрудились посмотреть, кто у вас рядом с невестой стоит? Клиента своего проверяли?
Она чуть заметно кивнула в сторону Кирилла.
Женщина в меховой жилетке подняла на неё глаза с искренним недоумением, словно вопрос показался ей совершенно лишним.
— Простите, а что именно я должна была проверять? Собственницей квартиры является девушка. Молодой человек, насколько я понимаю, помогает ей как представитель семьи и курирует дальнейшие вложения. С юридической стороны к нему претензий быть не может.
— У вас, может, и не может, — спокойно ответила Елена. — А вот у исполнительной службы к нему накопилось вопросов примерно на восемьсот тысяч гривен.
Она положила перед собой плотную папку из тёмного картона, аккуратно развязала завязки и раскрыла её.
— Леонид Сергеевич, может, вы сами объясните Наталье, в какой именно строительный проект собирались отправить первые сто двадцать тысяч гривен задатка? Или эти деньги должны были сначала исчезнуть на погашение кредита, из-за которого банк уже заблокировал ваши счета?
Кирилл резко побледнел. Его уверенная, чуть насмешливая улыбка сползла с лица так быстро, будто её стёрли мокрой тряпкой. На мгновение стали видны мелкие неровные зубы, а взгляд заметался по кухне.
— Что вы несёте? — выпалил он слишком громко. — Какие ещё долги? Какие исполнительные службы? Это подстава! Вы всё придумали!
— Нет, милый, — Елена достала первый лист и развернула его к дочери. — Это не выдумка. Это открытые украинские реестры. Любой человек, который умеет пользоваться интернетом не только для красивых обещаний, найдёт всё это за несколько минут.
Она подвинула распечатку Наталье.
— Посмотри внимательно. Вот твой “успешный инвестор”. Просроченный кредит, которому уже три года. Несколько микрозаймов с процентами, от которых волосы дыбом встают. Долг за аренду офиса, откуда его попросили после нескольких месяцев неуплаты. А теперь переверни на третий лист. Там самое важное. Обрати внимание на фамилию ребёнка и на область, где открыто производство.
Наталья взяла бумагу дрожащими пальцами. Сначала она будто не понимала, что видит. Потом её лицо вытянулось, губы приоткрылись, а глаза наполнились ужасом. Сухие строчки постановления о взыскании алиментов оказались страшнее любого крика.
— Сто восемьдесят четыре тысячи гривен задолженности перед родным сыном, которому сейчас шесть лет, — ровно сказала Елена, не отводя взгляда от Кирилла. — Мать ребёнка добилась розыска должника, потому что этот человек уклоняется от выплат, официального дохода не показывает, а машина, на которой он любит производить впечатление, числится в залоге у лизинговой компании. Более того, по решению суда прошлого месяца её должны изъять.
Она переложила ещё один лист поверх остальных.
— И если хоть одна гривна от продажи бабушкиной квартиры окажется на его счету, либо если жильё каким-то образом будет оформлено с его участием, имущество арестуют очень быстро. После регистрации сделки в украинских реестрах такие вещи всплывают почти сразу.
Алёна Павловна больше не улыбалась. Она молча собрала свои документы, причём так стремительно, что пару листов едва не уронила на пол. Засунула папку в сумку, защёлкнула замок и поднялась.
— Знаете что, молодые люди, — проговорила она уже совсем другим тоном, сухим и деловым, — свои семейные обстоятельства выясняйте без меня. В сомнительные сделки я не вхожу, тем более если там маячат долги, аресты и возможные уголовные последствия. Мне репутация дороже.
Она не стала ждать ответа. Даже не попрощалась. Боком протиснулась к выходу, торопливо прошла по коридору и хлопнула входной дверью.
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной у соседей щёлкнул выключатель. Наталья медленно подняла взгляд от бумаг на Кирилла. В её глазах уже не осталось прежнего восхищения, той слепой веры, с которой она ещё недавно защищала его от матери. Теперь там были растерянность, стыд и тяжёлая брезгливость.
— Это правда? — спросила она почти шёпотом. — У тебя есть ребёнок? Сын? И ты ему не платишь? Ни копейки?
Кирилл дёрнулся, словно хотел перебить, но Наталья не дала ему сказать.
— И ты собирался закрыть свои долги за счёт бабушкиной квартиры?
Он заходил по кухне из угла в угол. Лицо покрылось красными пятнами, галстук съехал набок, а вся его напускная уверенность рассыпалась, как дешёвая декорация.
— Наташ, ты ничего не понимаешь! — заговорил он быстро, сбиваясь и хватая ртом воздух. — Меня подставили бывшие партнёры. А та женщина… она вообще сама не знает от кого родила! Просто через суд повесила ребёнка на меня, потому что ей так удобно. Я не уверен, что он мой!
Он сделал шаг к Наталье, но она отодвинулась.
— Мы бы всё решили, слышишь? Часть денег отдали бы, остальное пустили бы в стройку. Я же для нас старался! Для нашего будущего! Для семьи! А твоя мать просто старая деревенская ведьма, которая не может пережить, что у тебя будет нормальная жизнь. Она завидует нам и лезет туда, куда её не просят!
Елена не шелохнулась. Она только смотрела на дочь.
Наталья медленно выпрямилась. Слёзы ещё стояли у неё в глазах, но голос неожиданно стал глухим и твёрдым.
— Уходи.
Кирилл моргнул.
— Что?
— Уходи отсюда. Сейчас.
Он потянул к ней руку, но Наталья резко оттолкнула его ладонь.
— Не трогай меня.
На несколько секунд он будто потерял дар речи. Потом лицо перекосилось от злости.
— Да катитесь вы обе! — заорал он, уже не пытаясь казаться воспитанным. — Сидите дальше в своей старой квартире и давитесь картошкой до конца жизни! Нищие неудачницы! Думаете, кому-то вы нужны со своей бабушкиной однушкой?
Он рванул в прихожую, с грохотом распахнул дверь и вылетел на лестничную площадку. Лифта ждать не стал — послышался топот по ступенькам, потом всё стихло.
Наталья осталась сидеть за столом. Она опустила голову на сложенные руки и заплакала. Тихо, без истерики. Это уже были не слёзы обиды и не каприз взрослой девочки, которой не дали красивую игрушку. Это было горькое, тяжёлое прозрение.
Елена не стала читать ей лекцию. Не произнесла того самого родительского “я же говорила”, хотя имела на это полное право. Она просто поднялась, подошла к плите, включила конфорку и поставила разогреваться тяжёлую чугунную жаровню, в которой с вечера оставалось мясо.
Через несколько минут кухня снова наполнилась тёплым, густым запахом домашней еды. Тушёная говядина, лук, лавровый лист — всё это постепенно вытеснило из воздуха чужой парфюм, нервную суету и липкую ложь.
Елена достала тарелку, щедро положила жаркое, отрезала толстый ломоть свежего ржаного хлеба и поставила всё перед дочерью. Рядом аккуратно положила вилку.
Наталья шмыгнула носом, подняла заплаканное лицо и нерешительно взяла прибор. Первый кусочек мягкого мяса она жевала медленно, будто заново училась чувствовать вкус простой нормальной жизни.
— Спасибо, мам, — еле слышно сказала она, не глядя Елене в глаза. — Очень вкусно. Правда.
Елена села напротив, налила себе крепкого свежего чая из заварника и посмотрела в тёмное окно. За стеклом шумел обычный городской вечер: проезжали машины, где-то хлопнула подъездная дверь, в соседнем доме зажглись окна.
Вопрос с квартирой был закрыт окончательно. Бабушкина однушка осталась там, где и должна была быть: в семье. Она по-прежнему приносила стабильный доход и терпеливо ждала времени, когда рядом с Натальей появится человек, способный ценить не чужие метры, а честность, труд и человеческое достоинство.