Но всякий такой визит сопровождался одинаково многозначительным взглядом. Ирина Павловна была старше Натальи лет на пять, успела два раза развестись и считала себя специалистом по разговорам «за жизнь».
— Ну как ты, Наташенька? Не передумала? — спрашивала она, медленно крутя ложечкой в кружке. — Всё-таки возраст уже не девичий. Люди обсуждают, дети взрослые, внуки на подходе…
— Жалею, Ирина Павловна, — спокойно отвечала Наталья. — Только об одном: что кресло себе раньше не купила. А всё остальное пока как-то не вызывает раскаяния.
Первые две недели Дмитрий пытался дозвониться постоянно. То с рабочего телефона, то с номера матери, то, видимо, у соседей просил аппарат. Однажды позвонила и Галина Семёновна. Вместо приветствия она стала диктовать Наталье рецепт заливного, будто ничего особенного не произошло. Наталья быстро поняла: это у свекрови такой способ сказать «возвращайся». Дослушивать она не стала — молча завершила разговор. Потом отправила в блокировку все эти номера, и в телефоне воцарилась такая непривычная тишина, что она пару раз проверяла, не разрядился ли он.
В начале декабря Наталья подала заявление на развод. Без сцен, без слёз и без театральных жестов — примерно с тем же выражением лица, с каким обычно сдавала квартальную отчётность. Несовершеннолетних детей у них не было, а делить, если честно, почти нечего: разве что панельную двухкомнатную квартиру, оформленную на обоих. Вот с жильём, конечно, предстояла возня. Дмитрий через общих знакомых передавал, что уходить никуда не собирается и мать свою не бросит. Наталья выслушивала эти новости без лишних эмоций. Вечером села за компьютер, прочитала всё, что нашла о разводе после долгого брака, о госпошлине, сроках и порядке подачи документов, и за один вечер аккуратно заполнила заявление.
Удивляло её другое. Наталья была уверена, что ей станет тяжело. Что ночами будет приходить Дмитрий — во сне, в старом халате, на той самой кухне, рядом с горой тарелок. Но он не снился. Вместо него снились широкие незнакомые поля. Она шла по ним босиком, не спешила, никуда не опаздывала и никому ничего не была должна. Просыпаясь, Наталья ещё несколько минут лежала неподвижно и пыталась понять, что именно в этих снах было таким приятным. Вспомнить не получалось. Наверное, просто там никто ничего не требовал.
Конечно, бывало и иначе. Вечером, примерно в семь, когда в доме напротив одно за другим загорались окна и откуда-то тянуло запахом чужих ужинов, у неё сжималось что-то под рёбрами. Тридцать пять лет в это время она стояла у плиты. Тело помнило всё лучше головы: руки сами хотели достать лук, кастрюлю, нож, поставить воду, проверить, хватит ли хлеба. Иногда Наталья обнаруживала себя посреди кухни — стоит без дела, словно школьница, забывшая, в какой кабинет идти.
Она не пыталась себя обманывать. Свобода пахла не одной только геранью. В ней был и запах пустого холодильника, и звенящая тишина после десяти вечера, и внезапное понимание, что некоторые мелочи теперь никто за тебя не сделает. Например, лампочку в коридоре пришлось менять самой. Наталья поставила табуретку, залезла, едва не потеряла равновесие, но всё-таки вкрутила лампочку и потом минут десять ходила по квартире с чувством гордости, будто получила повышение.
По вечерам она стала читать то, на что раньше только бросала взгляд и сразу закрывала. Статьи о личных границах. Тексты о созависимости. Советы о семейных отношениях. Рассуждения о женской мудрости, которая в половине материалов подозрительно сводилась к умению терпеть и молчать. Наталья читала без злости, скорее с удивлением. Она будто собирала себя заново по крошечным фрагментам — как отражение в разбитом зеркале, где один осколок показывает глаз, другой локоть, третий кухонный фартук.
О финансовом обмане в браке писали сухо: с примерами, цифрами, ссылками на юристов. А вот о том, какой запах стоит на кухне в тот момент, когда ты в последний раз выключаешь плиту в доме, где прожила полжизни, не писал никто. Это знание Наталье пришлось добывать самостоятельно.
Однажды в магазине, у кассы, она неожиданно встретила свекровь. Галина Семёновна стояла в очереди, опираясь на палку. В тележке у неё лежали батон и пакет кефира — одиноко, почти сиротливо. И сама она показалась Наталье меньше, чем оставалась в памяти.
— Наташенька, — произнесла Галина Семёновна без всякого приветствия. — Что же ты делаешь-то? Он у меня на одних булках живёт.
— Здравствуйте, Галина Семёновна. Как ваше давление?
— Давление при мне, никуда не делось, — сухо ответила свекровь, поджав губы. Потом помолчала и вдруг спросила уже тише: — А ты сама-то нормально ешь?
Наталья даже растерялась.
— Ем. Вполне нормально.
— Ну и ладно, — буркнула Галина Семёновна, отвернувшись к кассе. — А заливное я тогда сама сделала, между прочим. Не получилось.
Наталья хотела сказать что-нибудь мягкое, человеческое, но нужных слов не нашла. Расплатилась, взяла пакет и пошла к выходу. За спиной привычно зазвучал властный голос Галины Семёновны — теперь она требовала у кассирши пакет покрепче и побольше.
Первое судебное заседание назначили на январь. Дмитрий не отвечал ни на одно официальное письмо. Зато через общих знакомых до Натальи дошло, что он уже вторую неделю появляется на работе с лицом человека, у которого украли ключи не от квартиры, а от собственной жизни. Галина Семёновна, как сообщили по секрету, окончательно перебралась к сыну и теперь распоряжалась не только по субботам, а круглосуточно.
Для главного бухгалтера декабрь — время особое. Весь год, кажется, рассыпается на акты, проводки, ведомости и срочные просьбы людей, которые внезапно вспоминают: им ещё вчера нужно было оформить важнейшую бумагу. Наталья возвращалась домой ближе к девяти вечера, уставшая так, что пальцы гудели. И всё равно однажды достала продукты для оливье. Не потому, что «надо». А потому, что захотела. Она заново училась отличать удовольствие от обязанности. Разница, как оказалось, чувствовалась даже в том, как нож идёт по варёной картошке.
Двадцать девятого декабря Наталья как раз резала салат. Не огромный таз, как раньше, а аккуратную стеклянную миску — на двоих. Виктория обещала приехать тридцатого, если успеет с билетами. На столе лежали картошка, морковь, яйца, колбаса, банка горошка. Огурцы пришлось купить в магазине, и Наталья сердито думала, что покупные огурцы никогда не станут её огурцами — теми самыми, что остались в кладовке на лоджии. Четыре банки. С чесноком, укропом и смородиновым листом. Ещё две, как рассказал Сергей, уже ушли «на общее дело». Жалко было по-глупому. Но всё равно жалко.
Телефон зазвонил в тот момент, когда она высыпала горошек. На экране высветился незнакомый номер — какой-то нелепый набор цифр. Наталья уже хотела сбросить, но декабрь у бухгалтера такой месяц, когда звонят откуда угодно: налоговая, банк, поставщики, подрядчики. Она автоматически приняла вызов.
— Слушаю.
— Наташ, это я. Только не бросай трубку.
— Дмитрий. Здравствуй. С какого номера звонишь?
— С чужого. Мой-то у тебя, я понял, в чёрном списке. Ладно, не об этом. Наталья, мне надо серьёзно поговорить. Мать слегла.
— Что с ней? — спросила она сразу и честно. Потому что восемьдесят два года — это всё-таки восемьдесят два года.
— Давление скачет. Врач приходил, сказал, что нужен покой. А какой там покой, если дома пусто? В холодильнике шаром покати. Я вторую неделю бутербродами питаюсь. Мать говорит, без тебя хоть в больницу ложись.
— Сочувствую, — сказала Наталья. — Врача вызывали? Лекарства есть?
— Да есть лекарства, всё есть. Не в этом дело. — Дмитрий кашлянул, и Наталья прямо услышала, как он выпрямился, будто собирался произносить речь у памятника. — Я много думал. Всё понял. Ты вспылила. С женщинами такое случается: возраст, нервы, усталость. Я зла не держу. Я тебя прощаю.
— Прощаешь? — переспросила Наталья.
Она положила нож на разделочную доску, потому что смех уже поднимался изнутри, как вода в кастрюле перед кипением. С ножом в руке смеяться было бы небезопасно.
— Ну да, — уверенно сказал Дмитрий. — Ты же знаешь, я не мелочный. Поэтому давай так. Приезжай домой. Привези чего-нибудь нормального поесть. Мяса, супа. И огурцов возьми, обязательно твоих солёных. Мать без них ничего не ест. Я знаю, у нас на лоджии в кладовке четыре банки стоят. Я считал. Мы всё это закроем, забудем, никто никому ничего припоминать не будет.
И тут Наталья рассмеялась. Не зло, не победно, не с издёвкой. Так смеются, когда полдня ищут очки, а потом выясняется, что они всё это время были на носу. Она смеялась долго, с настоящим облегчением, держась ладонью за столешницу. В трубке повисла обиженная тишина.
— Ты чего смеёшься? — раздражённо спросил Дмитрий. — Я вообще-то серьёзно разговариваю.
— Прости, Дмитрий. Нервное, — сказала Наталья, вытирая выступившие слёзы. — Значит, слушай. Мясо и суп ты вполне можешь купить сам. В «Семицветике» сегодня пельмени по акции, минус тридцать процентов. Очень приличные, с говядиной. Купи, свари и ешь. На свои.
— Наталья! Ты издеваешься? Я тебе говорю: мать больная!
— Если ей плохо — вызывай скорую. Номер ты знаешь. А огурцы, Дмитрий, не трогай. Их солила я.
— Я тебя прощаю! Ты понимаешь вообще, что я…
— Спасибо, — перебила Наталья. — А я тебя пока нет. С наступающим.
Она нажала отбой, открыла журнал вызовов, нашла незнакомый номер и тоже отправила его в блокировку. Палец сделал это быстро, точно, без малейшего колебания — как нажимают в лифте на нужный этаж.
Стеклянная миска с оливье стояла на столе. В салате ярко поблёскивал горошек. Наталья смотрела на него и ждала, что сейчас накроет. Обидой. Жалостью. Злостью. Хоть чем-нибудь привычным. Но не накрыло. Было только немного грустно — примерно так, как бывает, когда закрывается старая лавка, куда ты ходила много лет: тебя там, конечно, постоянно обсчитывали, но зато помнили по имени.
Она подошла к окну. Во дворе мальчишки лепили снеговика и воткнули ему вместо носа картофелину. Наталья вдруг поймала себя на том, что смотрит на эту картофелину с уважением.
Виктория позвонила тем же вечером по видеосвязи. Её лицо заняло почти весь экран — румяное, усталое, с карандашом, воткнутым в волосы, как у неё часто бывало после работы.
— Мам, ты чего такая сияющая?
— Я не сияющая. Я салат режу.
— Нет, именно сияющая. Что произошло?
— Папа звонил.
— А, понятно. Он и мне названивал. Просил повлиять на тебя. Говорит, бабушка больная, а ты «не в себе». Это цитата, если что.
— И что ты сказала?
— Что повлиять я могу разве что на пилота самолёта, которым к тебе доберусь. Мам, он тебя, случайно, не простил?
— Именно так и выразился. Благородно. С высоты.
— А ты?
— Посоветовала ему купить пельмени по акции. Только за свои деньги.
— Мама! — Виктория расхохоталась так, что на экране дрогнула чашка у неё в руке. — Вот это моя мама! Это надо распечатать, вставить в рамку и повесить на стену.
— Не смейся, мне вообще-то было непросто, — сказала Наталья, хотя сама уже улыбалась. — Я потом полчаса сидела и в одну точку смотрела.
— Тебе его жалко? — спросила Виктория уже мягче.
— Немного. Как старый чайник. Понимаешь, выбросить давно пора, а он всё-таки тридцать пять лет свистел на твоей кухне.
— Мам, а если честно… ты не думаешь вернуться?
Наталья отложила нож. За окном раскачивалась тёмная ветка тополя, а по стеклу тянулась оранжевая полоса от дворового фонаря.
— Иногда думаю, — призналась она. — О кладовке. Там четыре банки моих огурцов остались. Жалко, если пропадут.
— Мам, я приеду тридцатого, билет уже есть. И мы с тобой вдвоём поедем за твоими банками. На такси. Договорились?
— А если он будет дома? — спросила Наталья. — С мамой, с давлением и со всем своим прощением?
— Тогда скажем, что приехала доставка, — подмигнула Виктория. — Настоящая. Не из «Золотого карася».