— Там же голубцы! — воскликнула Галина Семёновна, окончательно выпрямляясь на табуретке.
— Именно, — спокойно произнесла Наталья. — Поэтому я выключаю и плиту, и духовку.
— Наташа, ты что, обиделась? — Дмитрий поднялся из-за стола. На лице у него тут же появилось знакомое выражение: мягкое, примирительное, почти профессионально-успокаивающее, как у врача, который заранее знает, что сейчас будет больно. — Ну зачем устраивать спектакль при людях? Давай потом всё обсудим.
— Давай, — легко согласилась она. — Только не сегодня.
Наталья развязала фартук. Тот самый — в мелкий синий цветочек, подаренный Викторией на её пятидесятилетие. Она сложила его ровно, уголок к уголку, в четыре раза и положила на стол поверх пластиковых тарелок, которые притащила свекровь.
— В такой день семью бросаешь! — Галина Семёновна ударила палкой по полу так, будто ставила печать на приговоре. — Людей созвали!
— Я никого не созывала, — ответила Наталья. — Это вы, Галина Семёновна, у нас мастер распоряжаться. Вот и распоряжайтесь. Тем более сегодня вам как раз целую бригаду помощников доставили.
— Наталья, — сказал Дмитрий уже без мягкости, глухо и настороженно, — ты куда собралась?
— Воздухом подышу, — сказала она. — Пройдусь немного.
И больше не добавила ни звука. Ни про мотор, ни про карту, ни про то, сколько раз в жизни ей приходилось молча исправлять чужие решения. Только заметила краем глаза, что Сергей стоит в дверях кухни и смотрит на неё так, словно не может решить: извиняться ему или хлопать в ладоши.
В прихожей к тому моменту уже начиналась давка. Гости прибывали партиями: в куртках, с пакетами, со смехом, с запахом улицы, бензина и морозного воздуха. Один принёс торт, другой — коробку конфет, а какой-то лысоватый добряк держал пластиковый контейнер, в котором виднелись солёные помидоры.
— Наталья Николаевна! — загудели мужчины, увидев её уже в пальто. — Куда же вы? Мы только пришли, а вы уходите?
— Хорошего вам вечера, мужчины, — сказала Наталья ровно. — Картошка недоварена, отбивные в духовке не дошли, плита выключена. А насчёт лодочного мотора спросите, пожалуйста, у Дмитрия. Он вам подробно объяснит. Особенно про доставку.
Прихожая будто провалилась в тишину. Гости замерли, начали переглядываться. Дмитрий стоял на пороге кухни, багровый, с приоткрытым ртом, и впервые за все годы их знакомства не сумел подобрать ни одной фразы.
— Наташа, — наконец выдавил он. — Ты что… Это же… Давай только без сцен.
— Какие сцены, Дмитрий? — она даже не повысила голос. — Я ухожу тихо. Ты ведь всегда любил, чтобы было тихо.
Она взяла сумку и вышла. Дверь за её спиной закрылась мягко, без хлопка. И это тоже было частью её решения. Хлопать дверями, как она считала, имеют право те, кому ещё есть что терять. А Наталья вдруг поняла: терять ей, кажется, уже нечего.
Возле подъезда ей навстречу попалась соседка с пятого этажа, Светлана Ивановна. Эта женщина узнавалa новости дома быстрее, чем они успевали случиться. Она смотрела на поток мужчин с пакетами, тянувшийся к подъезду, будто наблюдала праздничное шествие.
— Наташа, это что у вас там? Торжество какое? Я уж решила — свадьба!
— Почти, Светлана Ивановна, — ответила Наталья. — Дмитрий гостей принимает. А я пошла отдыхать.
— Одна? Да ещё и с сумкой?
— Одна, — подтвердила Наталья. — И с сумкой.
Во дворе гулял холодный ветер. Пахло мокрой листвой и дымом от чьего-то костра. Наталья дошла до остановки, опустилась на скамейку и впервые за всё утро вдохнула так глубоко, будто до этого дышала вполсилы. Потом вдруг рассмеялась. Не нервно, не истерично, а тихо и с настоящим удовольствием — так смеются над удачной шуткой, в которой неожиданно сам оказался главным персонажем.
В сумке зазвонил телефон. На экране высветилось: «Дмитрий». Она сбросила. Через минуту снова — «Дмитрий». Снова сбросила. Затем пришло сообщение от Сергея: «Наташ, прости дурака. Ты всё правильно сделала». Наталья посмотрела на эти слова, но отвечать не стала. Подошёл автобус сорок второго маршрута, с мутными от пара окнами. Она вошла и села у стекла.
Автобус медленно тянулся через район. За окном плыли одинаковые девятиэтажки, занавешенные окна, балконы с лыжами, банками и старыми коробками. И за каждым таким окном, подумала Наталья, наверняка кто-нибудь прямо сейчас режет оливье для чужих гостей. Она смотрела на эти дома, как на длинный ряд товарищей по невидимому цеху, и впервые за свою жизнь не ощущала вины за то, что едет в другую сторону.
Она ехала на Заводскую, в пустую квартиру, где её ждали старый диван, чайник без накипи и голые стены. По дороге Наталья мысленно составляла список покупок. Матрас. Одеяло. Подушка. Мыло. Шторка для ванной. Список вышел удивительно коротким, и в этой краткости было что-то почти праздничное. Оказалось, самые необходимые вещи помещаются на одной странице.
Квартира на Заводской встретила её запахом долгого запертого жилья, старого линолеума и чужих духов — ими, видимо, пользовалась прежняя квартирантка. Наталья распахнула окно, немного постояла у батареи, затем сходила в магазин неподалёку и купила всё, что успела записать в голове. К девяти вечера на диване уже лежала подушка в свежей наволочке, на плите тихонько стояла маленькая кастрюлька с гречкой, а в холодильнике впервые за много лет было только то, что хотелось есть именно ей. Сыр. Яблоки. Пакет кефира. И ни одного огромного тазика.
Позвонила дочь. По субботам они обычно разговаривали минут сорок обо всём подряд, но в этот раз Виктория набрала на час раньше: отец успел опередить её.
— Мам, ты где? Папа мне тут такого наговорил. Что ты ушла, что у тебя нервы не в порядке, что гости остались голодные, что бабушка плачет.
— Бабушка плачет? — переспросила Наталья. — Галина Семёновна? Вот это новость. За тридцать пять лет я такого ни разу не наблюдала.
— Мам, я серьёзно. Ты нормально?
— Я нормально, Викуль. Я на Заводской, в квартире тёти Веры. Купила подушку. Поела гречки. Всё у меня хорошо.
— А что вообще произошло? Что папа сделал?
— Ничего необычного, — сказала Наталья. — Купил лодочный мотор. На деньги, которые собирали на шашлыки. А мясо собирался оплатить моими. При встрече расскажу, по телефону долго выйдет.
На другом конце линии повисла пауза.
— Мам, — наконец сказала Виктория, и Наталья по голосу поняла, что дочь улыбается. — Я на Новый год к тебе приеду, если с билетами получится. Ты не против?
В воскресенье Наталья проснулась в шесть утра, как привыкла за долгие годы, и целую минуту лежала неподвижно, ожидая, что сейчас кто-нибудь попросит завтрак. Никто не попросил. Тогда она поднялась, заварила чай и устроилась у окна. За стеклом качался тополь, на ветке сидела ворона и смотрела на Наталью с таким осуждением, словно тоже намеревалась спросить что-нибудь про оливье.
За ночь телефон набрал сорок одно сообщение. Наталья прочитала их все подряд, сидя с чашкой в руке, как читают чужой протокол. Сначала Дмитрий писал: «Возьми трубку». Потом: «Мама плачет, имей совесть». Затем: «Ты что себе позволяешь при людях?» Следом: «Ладно, я не обижаюсь, возвращайся». Самое короткое сообщение пришло около трёх ночи: «Карта не проходит. Это ошибка?» Наталья допила чай и положила телефон экраном вниз. Ошибки не было. Скорее наоборот — впервые за много лет всё было записано правильно.
Сергей позвонил в понедельник днём. Наталья как раз сдавала квартальный отчёт и сначала хотела не брать трубку, но потом всё-таки ответила.
— Наташ, это я. Только не отключайся сразу. Я просто расскажу.
— Рассказывай, — сказала она. — У меня десять минут.
— В общем, после твоего ухода все сначала молчали. Потом Сергей первым спросил про мотор. Дмитрий начал что-то мямлить. Тут я уже не выдержал и рассказал про доставку. Ну я человек прямой, ты знаешь, врать красиво не умею. И всё понеслось.
— Что именно понеслось?
— Доставка, конечно, не приехала, потому что её никто и не оформлял. А «Золотой карась» знаешь что такое? Пельменная через дорогу от базы. Они вообще еду никуда не развозят. Тридцать мужиков сидят голодные, мангал стоит в гараже, угля нет. Сергей поехал за углём, Андрей побежал на рынок за мясом — уже нормальным, за свои деньги. За стол сели только в шесть вечера. До этого закусывали твоими огурцами, которые нашли в кладовке.
— А Галина Семёновна? — спросила Наталья.
— О, это отдельный спектакль. Чистила картошку сорок минут. На табуретке. В перчатках. Всё время жаловалась на давление. Дмитрий ей говорит: мама, ты же сама хотела помогать. А она ему: я хотела руководить, а не работать. Представляешь?
— А духовка?
— Духовка… — Сергей тяжело вздохнул. — Противень с жиром ты оставила, всё застыло намертво. Галина Семёновна приказала, чтобы к вечеру блестело. Дмитрий до ночи оттирал. Мужики мимо кухни ходят, а он там чуть ли не по пояс в духовку залез, как водолаз.
— А на базе что? — спросила Наталья и сама удивилась, что ей это интересно.
— На базе его теперь называют Картошечкой. Сергей придумал. Ну тот самый, который про домашнюю картошечку выступал. Дмитрий утром зашёл в раздевалку, а ему хором: «Картошечка, мотор заводи!» Он на меня теперь даже не смотрит.
— Мотор вернул?
— Да где там. В магазине сказали: без упаковки и гарантии обратно не примут. Стоит теперь в гараже под брезентом. Мужики по одному ходят смотреть, как на музейный экспонат. Деньги людям обещал возвращать частями. Посмотрим, что из этого выйдет.
Сергей помолчал, потом добавил:
— И карту твою он тоже проверял. Сергей с ним за углём ездил, всё видел. Дмитрий приложил её на кассе, а терминал выдал: «Отклонено». Очередь вся вздохнула. Сергей на весь магазин спросил: «Это жена заблокировала?» Дмитрий сделал вид, что не услышал.
— Наташ, — Сергей вдруг замялся, — ты вернёшься?
— Сергей, у меня отчёт, — сказала Наталья и нажала отбой.
После разговора она ещё некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к себе. По идее, должно было появиться злорадство. Но его не было. Было другое чувство — лёгкое, спокойное, почти домашнее. Такое бывает после большой уборки, когда всё ненужное наконец вынесено, и в комнате вдруг обнаруживается место, чтобы свободно пройти.
К декабрю квартира на Заводской перестала казаться тётиной. Наталья ободрала на кухне старые жёлтые обои с подсолнухами, потратила три выходных на покраску и теперь жила среди стен цвета тёплого молока. Она купила тёмно-зелёное кресло, о котором мечтала лет двадцать, и поставила его возле окна — так, чтобы был виден тополь. Повесила шторы, выбранные лично ею, без чужих вздохов про «дорого» и «зачем оно надо». На подоконнике появилась герань, потому что герань в половине двенадцатого ночи не просит ужин. Самостоятельная жизнь оказалась хлопотной, местами смешной, но Наталья втянулась в неё быстро — как втягиваются в новую работу, где ты одновременно директор, бухгалтер и уборщица.
Главным бухгалтером она, конечно, оставалась, и на работе почти ничего не изменилось. Разве что Ирина Павловна из отдела кадров начала всё чаще заглядывать к ней в кабинет — вроде бы просто на чай.