Марина фыркнула — коротко, свысока, будто услышала наивную детскую отговорку, и снова стала натягивать перчатки на пальцы.
— Мам, ну какие у тебя, честно говоря, могут быть планы? В поликлинику сходить? Или дома перед телевизором какой-нибудь сериал смотреть? Не начинай придумывать трудности там, где их нет. Это семейное дело, важное. Моя свекровь должна понимать, что у нас за спиной надежная поддержка. Ладно, я побежала, Артём уже внизу в машине ждет, там остановиться нормально негде. Дрожжи только возьми живые, прессованные, в пачке. От сухих пироги какие-то черствые получаются.
Она вышла почти сразу. Замок щелкнул резко и сухо, по лестничной площадке застучали торопливые каблуки. Через несколько секунд звук спустился ниже, растворился где-то у первого этажа, и квартира опять наполнилась тяжелой, звенящей пустотой.
Галина вернулась на кухню. Старый чайник на плите тоненько посвистывал, будто тоже не решался нарушить тишину. На подоконнике пышно цвела герань, и несколько алых лепестков уже осыпались на белую, недавно выглаженную салфетку.
Она не стала набирать Марину следом, не стала повышать голос в пустой прихожей и не полезла в аптечку за каплями от давления. Вместо этого Галина медленно подошла к серванту, выдвинула средний ящик, достала оттуда свою темно-синюю кожаную сумку и вынула из нее плотный блестящий конверт.
В конверте лежала путевка. Небольшой автобусный тур на два дня: старые усадьбы, музей народной архитектуры под открытым небом, обед в уютной корчме по рецептам девятнадцатого века, ночевка в тихой гостинице на высоком речном берегу и возвращение домой в воскресенье, ближе к позднему вечеру.
Они с Ларисой, бывшей коллегой, договорились об этой поездке еще три недели назад. Лариса случайно наткнулась на свободные места со скидкой для пенсионеров и тут же позвонила Галине, понизив голос до заговорщицкого шепота:
— Хватит тебе засыхать возле плиты. Поехали хоть воздухом подышим, на старые церкви посмотрим, людей послушаем.
Галина тогда долго колебалась. Сидела с ручкой и листком бумаги, считала, сколько осталось до следующей пенсии, прикидывала коммуналку, лекарства, продукты. Несколько раз уже хотела отказаться, но потом вдруг решилась и оплатила поездку своей пенсионной картой.
Дома об этом она никому не сказала. Не потому, что собиралась что-то скрывать. Просто за все эти три недели ни один человек в семье ни разу не спросил, как у нее дела и чем она собирается заняться в выходные. Разговоры с Мариной всегда крутились вокруг одного и того же: что приготовить к субботе, где дешевле порошок для стирки, как опять что-то сказала или не так посмотрела свекровь.
Пятница прошла совсем иначе, чем обычно. В приятных сборах, к которым Галина давно отвыкла. Она не бегала по магазинам в поисках свежих дрожжей, жирного творога и хорошей муки. Не перекладывала в голове чужое меню. Вместо этого достала из шкафа теплые удобные ботинки на толстой подошве, проверила, не заедает ли молния на ветровке, аккуратно сложила в небольшой рюкзак термос, шерстяные носки, белье на смену и маленькую плитку горького шоколада.
Телефон зазвонил около девяти вечера, когда Галина уже вышла из ванной и сушила волосы полотенцем. На экране высветилось имя дочери.
— Мам, ты мясо из морозилки достала? — спросила Марина усталым, но все равно приказным тоном. На заднем плане гудел телевизор. — Артём сказал, чтобы лука в фарш ты не жалела. Только режь помельче, он крупные куски терпеть не может. И бруснику заранее выложи, пусть в дуршлаге стечет, а то потом тесто снизу мокрым станет.
Галина посмотрела на рюкзак, стоявший у балконной двери, и ответила ровно:
— Я сделала все так, как сочла правильным. Все готово.
— Ну и хорошо, — Марина зевнула прямо в трубку. — Завтра будь у нас ровно к восьми, без опозданий. Ключи Артём тебе в прошлый раз оставил на тумбочке, помнишь? Открывай осторожно, верхний замок заедает, если ключ до конца не вставить. Мы хотим хоть до десяти нормально поспать.
— Спите, — спокойно произнесла Галина. — Отдыхайте.
Она завершила разговор, отключила звук на телефоне и легла. Уснула неожиданно быстро. Сон был глубокий, ровный, почти невесомый — без привычного внутреннего беспокойства о том, поднимется ли тесто вовремя, хватит ли начинки и не пересохнут ли пироги к приходу гостей.
В субботу в шесть утра город только начинал просыпаться под низким серым небом. Мелкий дождь уже закончился, мокрый асфальт темнел и блестел, словно его покрыли лаком. Воздух был свежий, резкий, пах влажной корой деревьев, сырой листвой и слабым бензиновым дымком от редких машин.
Галина вышла из подъезда, поправила ремешок легкого рюкзака на плече и глубоко вдохнула. С ней не было тяжелых пакетов, набитых банками, мукой и продуктами. Не было мисок с тестом, завернутых в полотенца. Не было страха обжечь пальцы о противень и потом делать вид, что ничего не случилось. Было только раннее утро, свободное и долгожданное, которое принадлежало ей одной.
У станции метро уже собирались участники поездки. Кто-то проверял билеты, кто-то пил кофе из бумажного стаканчика, кто-то поправлял шарф. Лариса в ярко-синей куртке заметила Галину издалека и радостно замахала рукой из-под козырька павильона.
— Ну наконец-то! — Она обняла подругу за плечи с какой-то почти девичьей живостью. — А я уже боялась, что ты в последний момент передумаешь. Начнешь говорить про давление, про дела, про то, что тебя дома ждут. Я же тебя знаю: всех вперед пропустишь, а сама потом как-нибудь.
— Нет, не передумала, — Галина улыбнулась и поднялась вслед за Ларисой в теплый салон туристического автобуса, где стояли высокие мягкие кресла. — Сегодня я совершенно свободна.
Автобус тронулся плавно, без рывка, и повез их прочь от спальных кварталов, одинаковых панельных домов и чужих требований. За окнами потянулись желтые рощицы, низкие деревянные домики с резными наличниками, блестящие после дождя дороги и серебристые полосы разлившейся реки. Экскурсовод спокойным, хорошо поставленным голосом рассказывал о старом пути, по которому когда-то ездили торговцы и паломники. В салоне пахло горячим чаем из термосов, корицей и мокрой верхней одеждой.
Галина откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, как изнутри медленно отпускает то глухое, сковывающее напряжение, которое копилось в ней последние месяцы.