В коридоре он догнал меня и остановился рядом. На этот раз в его голосе уже не было той привычной жёсткости, с которой он раньше раздавал указания.
— Я правда считал: раз квартира оформлена на меня, значит, я имею право решать всё сам, — сказал Андрей. — Мама всё время повторяла, что ты в итоге сдашься. А ты не сдалась.
— Ты выставил меня из моего же дома на глазах у людей, Андрей, — ответила я. — После такого почему я должна была отступать?
Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя усталость, и вдруг произнёс фразу, которая врезалась мне в память сильнее многих обидных слов:
— Я ведь мог просто позвать тебя на кухню и поговорить.
— Мог, — сказала я. — Только тогда твоей маме пришлось бы самой объяснять, зачем она собирала мой чемодан.
В марте Андрей уже согласился обсуждать соглашение о разделе имущества. Не потому, что его внезапно накрыло раскаяние. Всё было куда проще: его представитель объяснил ему, что мой личный вклад подтверждён документами, процесс может тянуться долго, а гарантии получить половину квартиры у него нет. К тому же Андрей устал оплачивать юриста и почти не спал из-за кредита.
Мы с Натальей ещё раз спокойно пересчитали доли. Мои личные триста восемьдесят тысяч гривен из миллиона ста шестидесяти тысяч, которые пошли на покупку квартиры, не входили в общий семейный вклад. Оставшаяся часть уже считалась совместной и делилась пополам. В итоге выходило, что примерно две трети квартиры принадлежат мне, а одна треть — Андрею. На этой пропорции мы и остановились. Соглашение оформили у нотариуса. Развод провели отдельно, без торжественных слов и сцен в судебном коридоре.
Продавать квартиру мы стали уже по взаимному решению. В июле две тысячи двадцать шестого нашлись покупатели, готовые заплатить два миллиона семьсот шестьдесят тысяч гривен. Моя часть составила миллион восемьсот сорок тысяч, Андрею перечислили девятьсот двадцать тысяч. Из своей доли он закрыл остаток кредита. Машину в раздел не включали: ту неудачную покупку он успел продать раньше, и подтверждающие документы сохранились.
В день сделки Галина Сергеевна несколько раз звонила сыну. Я слышала только то, что говорил Андрей:
— Мама, Руслан тут вообще ни при чём. Не нужно было обещать ему комнату. И Марину выгонять тоже не нужно было. Нет, я не говорю, что она во всём права. Я говорю, что чемодан собирала ты, а выставлял её я.
Это не было извинением передо мной. Но впервые он не попытался переложить свою долю вины на кого-то другого.
Свекровь после продажи перебралась вместе с ним в съёмную двухкомнатную квартиру. Руслан устроился в городе и снял себе отдельную комнату. Ещё в декабре она уверяла, что племянник ей всего этого не забудет, а уже летом жаловалась, что он редко звонит. Оказалось, сражаться за чужую квартиру ей было куда интереснее, чем поддерживать отношения с живым человеком.
Я купила себе двухкомнатную квартиру в старом доме за миллион шестьсот шестьдесят тысяч гривен. Третий этаж, окна во двор, летом за стеклом зеленели клёны. Оставшихся денег хватило на переезд, подержанную кухню, ремонт в ванной и небольшой запас на случай непредвиденных расходов. Отдельно на счёте лежало почти пятьдесят девять тысяч гривен: девять платежей по шесть тысяч пятьсот шестьдесят, которые с ноября я уже не перечисляла за кредит мужа. Эти деньги не свалились с неба. Это был мой труд, который я наконец-то оставляла себе.
Когда грузчики вынесли последние коробки и уехали, я опустилась прямо на пол в пустом коридоре. Телефон завибрировал. Вера прислала фотографию своего кота: тот спал на чемодане, растянувшись во всю длину. Под снимком было написано: «А твой серый где? Ему ведь тоже нужен новый адрес».
Я сначала рассмеялась, а потом заплакала. В новой квартире мой чемодан стоял именно там, куда я сама его поставила.
В июне Полина получила диплом, а в сентябре устроилась учительницей младших классов и переехала ко мне. Теперь её комната действительно принадлежала ей: без Руслана, без бабушкиных распоряжений и без чужих чемоданов у стены. Вечерами она проверяла тетради, а я сидела за столом у окна и сводила отчёты. В августе меня повысили до ведущего специалиста. Две вечерние подработки я оставила — уже не из страха перед очередным платежом, а потому, что мне нравились люди, с которыми я работала.
С отцом Полина общается. Иногда они встречаются в кафе. После той ноябрьской истории она не вычеркнула его из жизни, но перестала автоматически соглашаться со всем, что он говорит. Однажды при мне она сказала ему по телефону:
— Пап, я тебя люблю. Только когда рассказываешь про маму, говори и о том, что сделал сам.
Я тогда ушла на кухню, чтобы не мешать их разговору.
Ещё в феврале, до подписания соглашения, Андрей поздравил меня с сорок восьмым днём рождения. Мы поговорили недолго. Он спросил, не нужен ли мне сантехник: у меня тогда подтекал кран. Я сказала, что уже вызвала мастера. После короткой паузы он признал, что на том дне рождения повёл себя отвратительно. Без просьб вернуться, без попыток торговаться заново. Я ответила только:
— Хорошо, что ты это понял.
На этом разговор закончился.
Одиннадцатого октября две тысячи двадцать шестого года прошёл ровно год с того вечера. Я открыла шкаф и достала серый чемодан. Полина попросила его на выходные: собиралась ехать в Полтаву к подруге. Чемодан был цел, только одно колёсико теперь чуть поскрипывало.
— Мам, ты чего улыбаешься? — спросила дочь.
— Вспомнила, как в прошлый раз его собирали без меня.
Полина опустила взгляд, потом подошла и взяла меня за руку.
— Больше такого не будет.
— Я знаю, — сказала я и застегнула молнию.
Раньше мне казалось, что дом — это место, где тебе позволили остаться. Теперь у меня на кухне иногда капает кран, по вечерам шумит Полинин чайник, а серый чемодан снова собирается в дорогу. Только ключи от этой квартиры лежат в моём кармане. И распоряжаюсь ими я сама.