Тогда мне просто не захотелось ставить его в неудобное положение при людях, которых я, по сути, видела всего второй раз.
Зато по дороге домой сдержанность куда-то испарилась, и раздражение всё равно прорвалось наружу.
— Что мешало сказать нормально: дом мне подарили родители?
Андрей ответил не сразу. Сначала перестроился в соседнюю полосу, проверил зеркало и только потом произнёс:
— Потому что человеку это было безразлично. Он спрашивал про жизнь за городом, а не про записи в реестре недвижимости.
— Тогда зачем перед выходом ты просил меня вообще не поднимать эту тему?
— Потому что ты иногда начинаешь объяснять всё с семейной истории на три поколения назад. Я не хотел весь вечер слушать разговоры о том, как ты выросла между грядками.
— Я выросла в обычном хорошем доме, а не «между грядками».
— Ну вот, — сухо сказал он. — Уже понеслось.
Дальше мы почти не разговаривали. Доехали в тишине, дома к этой теме не вернулись, а утром разъехались каждый по своим делам.
Прошло пару месяцев. Андрей решил позвать к нам друзей на выходные. Он сам съездил за продуктами, с утра отмыл веранду, подтянул разболтавшуюся ручку на двери. Потом вдруг начал придирчиво разглядывать кухню, будто оказался там впервые.
— Эти банки обязательно должны стоять на виду?
На открытой полке у меня стояли четыре банки с крупами и ещё две — с сушёными яблоками.
— А куда, по-твоему, их деть?
— В шкаф.
— В шкафу посуда.
Он освободил немного места, переставил туда одну банку и раздражённо выдохнул.
— У нас нормальный красивый дом. Зачем делать из него сельский магазин?
— Из-за банки с гречкой на полке?
— Не из-за одной банки. Просто всего слишком много выставлено наружу.
В тот раз я решила не спорить. Убрала банки в кладовую, чтобы не портить выходной с самого утра. Но уже на следующий день вернула их обратно. Андрей это заметил, взгляд задержался на полке, однако вслух он ничего не сказал.
Ещё через несколько недель он разговаривал по громкой связи с Кириллом, своим старым приятелем. Сначала они обсуждали машины, потом Кирилл пожаловался, что в квартире стало тесно, и признался, что тоже всё чаще думает о переезде за город.
— Тебе, конечно, повезло, — сказал он. — И дом есть, и участок при нём.
Андрей ответил почти без паузы:
— Да, теперь меня обратно в квартиру силой не затащишь. Тут хотя бы сам себе хозяин.
Последние слова я услышала из коридора. Позже, когда раскладывала чистое бельё по полкам, всё-таки спросила:
— Ты правда считаешь себя здесь хозяином?
— А кем я должен себя считать после трёх лет жизни в этом доме?
— Например, мужем женщины, которой этот дом принадлежит.
Он коротко усмехнулся, но весёлого в этой усмешке не было ни капли.
— Вот поэтому я и терпеть не могу разговоры про документы. Сразу выходит так, будто я у тебя на правах жильца.
— Жильцом тебя никто не называл.
— Зато напомнить, чей это дом, ты можешь в любую секунду.
Вот здесь возразить было сложнее. В прежних ссорах я и правда бросала ему: «Не нравится — никто тебя здесь не держит». Тогда мне казалось, что я просто защищаю себя от насмешек и чужих указаний. Но со стороны эти слова, наверное, звучали совсем иначе.
— Да, я такое говорила, — признала я. — И была неправа. Но и ты не можешь каждый раз подавать историю дома так, будто она удобнее звучит без меня и моих родителей.
— Я ничего не переделываю, — нахмурился Андрей. — Просто не вижу смысла каждому встречному докладывать, кто кому что подарил.
На этом разговор сам собой закончился. Через час мы уже сидели рядом и выбирали в интернете подарок для его матери.
Спустя месяц Андрей предложил устроить ужин у нас дома. В гости должны были приехать Кирилл с Мариной и ещё одна семейная пара.