Нос у неё был забит, голос стал гнусавым, и она несколько раз подряд чихнула, жалобно морщась. Анна поставила градусник, подождала, посмотрела: тридцать шесть и семь. Никакой высокой температуры. Самая обычная простуда, ничего такого, из-за чего стоило бы поднимать панику.
И всё же именно в этот момент её накрыло.
Она задержалась в ванной, сжимая в ладони градусник, и долго смотрела в зеркало. Оттуда на неё глядела женщина, которая собиралась ехать в Днепр не только по работе. Женщина, которая уже почти согласилась на то, о чём потом невозможно было бы забыть. Жена, обманывающая мужа. Мать, готовая оставить детей на четыре дня и сделать вид, будто всё это — просто командировка.
Вся выстроенная ею за последние дни хрупкая схема — служебная поездка, отдельные номера, новое чёрное бельё, тот тёплый горьковатый запах в кабинете Артёма Сергеевича — вдруг показалась нелепой и опасной, как карточный домик. Достаточно было одного неосторожного движения, одного шага — и всё рассыпалось бы.
Страх пришёл не рассудком. Он поднялся снизу, изнутри, тяжёлый, липкий, почти физический. Анна представила, как они едут в поезде, сидят рядом, как случайно соприкасаются плечами, как он помогает ей выйти, как потом открывает перед ней дверь гостиничного номера. И дыхание у неё сбилось — не от сладкого ожидания, а от настоящего ужаса.
А вместе с ужасом пришло понимание. Резкое, болезненное, будто в темноте внезапно включили яркий свет.
«Что я творю? — пронеслось у неё в голове. — Что я вообще собираюсь сделать? Я же не его жизнь сломаю. Свою. Детям. Олегу, пусть он и стал чужим. Вот этой девочке с красным носом, которая сейчас лежит в комнате и верит, что мама всегда рядом. Я ведь почти дошла до границы, после которой уже не повернёшь назад. Никто меня оттуда не вытащит. Ни Артём Сергеевич со своим внимательным взглядом. Ни Олег со своим вечным равнодушием. Я останусь одна — с бельём в чемодане и с такой виной, которую потом ничем не смоешь».
Она достала телефон. Руки дрожали так сильно, что она не сразу попала по буквам.
«Артём Сергеевич, простите, я не смогу поехать. У дочки поднялась температура, похоже на грипп. Мне нужно остаться дома».
Ответ пришёл почти сразу.
«Очень жаль. Выздоравливайте. Я всё понимаю. Детям нужна мама».
И эта спокойная фраза, без раздражения, без намёка на обиду, без упрёка, ударила по ней сильнее всего. Он действительно понимал. Как будто всегда понимал больше, чем говорил. И от этого Анна окончательно расклеилась: села на край ванны, зажала телефон в ладонях и разрыдалась — тихо, беспомощно, как плачут не взрослые женщины, а испуганные девочки.
Потому что он был хорошим. Слишком хорошим. Лучше многих мужчин, которых ей доводилось встречать. Лучше — внимательнее, мягче, глубже. И именно поэтому ехать было нельзя. Потому что «лучше» не означает «мой». Потому что тёплая симпатия ещё не любовь. А измена — не спасение от одиночества.
Анна плакала долго, пока слёзы не кончились. Потом включила холодную воду, умылась, промокнула лицо полотенцем и вышла из ванной.
На кухне Олег завтракал с детьми. Старший что-то оживлённо рассказывал, младшая ковыряла ложкой кашу и хныкала из-за заложенного носа, Олег листал что-то в телефоне между глотками чая. Никто не поднял глаз достаточно внимательно, чтобы заметить её красные веки.
В понедельник Анна на работу не вышла. Оформила больничный, осталась с младшей дома. Варила лёгкий суп, меняла постельное бельё, гладила детские футболки, ставила чайник. А как только появлялась свободная минута, садилась за ноутбук и открывала сайты с вакансиями.
«Офис-менеджер. Опыт от трёх лет. Уровень оплаты обсуждается на собеседовании».
«Ассистент руководителя. Полный рабочий день. Грамотная речь, знание документооборота, стрессоустойчивость».
«Офис-менеджер в стабильную компанию, дружный коллектив».
Она прокручивала страницу за страницей, но почти не вчитывалась. Буквы расплывались. Вместо объявлений перед глазами снова возникал его кабинет: стол, папки, его руки, голос, то, как он смотрел на неё — внимательно, будто она не часть офисного фона, а живая, важная, заметная.
Ей хотелось написать: «Я больше не приду. Простите. Я испугалась. Я не смогла». Хотелось объяснить всё честно, хотя бы одной фразой. Но она не написала. Только снова нажала обновление страницы и уставилась в список вакансий, словно там мог найтись ответ на вопрос, как дальше жить.
Младшая тихо подошла сзади, залезла к ней на колени и прижалась лбом к плечу. Лоб уже не был горячим, насморк почти прошёл, но девочка всё равно была вялая и сонная.
— Мам, ты плачешь? — спросила она.
— Нет, — быстро соврала Анна и отвернулась к экрану. — Просто свет от ноутбука яркий, глаза устали.
Дочка вздохнула, обхватила её за шею крепче и очень серьёзно сказала:
— Не плачь, мамочка. Всё будет хорошо.
Анна прижалась лицом к её макушке, пахнущей детским шампунем, и медленно закрыла ноутбук. И в эту секунду мысль, которая, наверное, давно зрела внутри, наконец оформилась — холодная, ясная, беспощадная.
«Я почти сделала это. Почти переступила черту. Почти разнесла свою жизнь на куски — не из-за любви, не ради настоящего счастья, а просто потому, что устала. Потому что мне хотелось, чтобы меня заметили. Чтобы кто-то смотрел так, будто я всё ещё чего-то стою. И рядом оказался человек, который именно так и смотрел. Я уже почти была готова заплатить за этот взгляд всем: семьёй, детьми, спокойствием, собой. Чёрное бельё, чемодан, билеты, поездка в Днепр — это не была новая жизнь. Это была та же самая моя жизнь, только с огромной пустотой внутри».
Она поняла это не головой, а всем телом — как понимают после кошмара, когда просыпаешься и ещё несколько мгновений не можешь поверить, что всё было не по-настоящему. Так и она сейчас не сразу могла принять, что действительно почти решилась. Почти поехала. Почти шагнула туда, откуда не возвращаются прежней.
«Самая страшная ошибка в моей жизни, — подумала Анна. — Я стояла от неё на расстоянии одного шага. Всего одного шага от катастрофы…»