— А ты теперь каждую гривну пересчитываешь, — с горечью добавила Валентина Павловна. — У тебя уже три салона, Марина. Три! Чего тебе ещё не хватает?
— Мама дело говорит, — Андрей провёл ладонью по лицу и заговорил тем самым мягким, уговаривающим голосом, перед которым я раньше сразу сдавалась. — Марина, ну посмотри трезво. Тебе и этих трёх салонов более чем достаточно. К чему тебе новые долги, кредиты, лишние нервы? Жила бы спокойно, наслаждалась тем, что уже есть. Мы могли бы чаще куда-то выбираться, отдыхать, нормально проводить время. Брось ты эту идею.
Он говорил, а я почему-то смотрела не на его лицо, а на руки. Чистые, ухоженные, уверенные руки человека, который за последние месяцы не поднимал ничего тяжелее чашки кофе. И в этот момент перед глазами всплыла таблица Кристины — бесконечные строки, суммы, расчёты, лестница цифр, по которой я карабкалась одна.
— Андрей, — тихо спросила я, — а тебе не приходило в голову, что спокойно жить можно и на собственные деньги?
Его лицо мгновенно налилось краской.
— Ты сейчас меня попрекаешь? Я, между прочим, ищу работу!
— Ты ищешь её уже очень давно.
— Вот оно что! — Валентина Павловна всплеснула руками так, будто я сказала нечто чудовищное. — Уже и куском хлеба сына упрекать начала!
И тут во мне что-то сорвалось. Всё, что годами оседало внутри — усталость, обиды, недосып, постоянные переводы, моя привычка молча соглашаться и отдавать, отдавать, отдавать, — поднялось разом, как тяжёлая волна. Я уже не могла делать вид, что всё в порядке, пока Валентина Павловна смотрела на меня так, словно я совершила страшный проступок.
— Я не позволю говорить со мной в таком тоне! — голос свекрови резко взлетел. — Андрей, ты слышал, что она себе позволяет?
— Слышу, мама, — сквозь зубы ответил он и шагнул ко мне ближе. — Ты вообще понимаешь, что сейчас делаешь? Ты выставляешь меня ничтожеством перед моей семьёй!
— Я никого не выставляю. Я просто называю происходящее своими словами. Ты взрослый мужчина. У тебя есть мать, и заботиться о ней должен ты. А я больше не в состоянии тащить на себе всех вас.
— Тащить? — Андрей неприятно рассмеялся, коротко и зло. — Значит, мы для тебя груз? Мы, между прочим, твоя семья!
— Семья, где трудится только один человек, давно перестаёт быть семьёй. Это больше похоже на фирму с единственным работником.
Он побагровел. Рывком схватил со стола кружку и с глухим стуком поставил её обратно. Чай выплеснулся на скатерть тёмным пятном.
— Отлично! Всё ясно! Для тебя деньги дороже живых людей!
— Деньги — это не просто бумажки, Андрей. Это мои силы. Моё время. Моя работа каждый день, с утра и до поздней ночи.
— Зажралась, — тихо, но отчётливо бросила Полина.
Валентина Павловна схватилась за грудь и тяжело опустилась на стул, шумно втягивая воздух. Андрей тут же кинулся к ней, подал стакан воды, а потом обернулся ко мне с таким выражением, будто перед ним стояла совершенно чужая женщина.
— Ты мать до приступа довела. Ну что, довольна?
Я стояла возле подоконника и смотрела на них троих. На их сомкнутые плечи, на общий взгляд, на мгновенное единство против меня. И вдруг внутри стало удивительно тихо. Спокойствие накрыло меня мягко и плотно, как тёплое одеяло. Никогда прежде я не видела эту картину настолько ясно.
— Я соберу вещи, — сказала я ровно. — На несколько дней остановлюсь у подруги.
— Конечно, беги! — выкрикнул Андрей мне вслед. — Бежать ты всегда умела лучше всего!
Он ещё долго кричал что-то за моей спиной, но я уже закрывала дверь и больше не разбирала слов.
Ирина встретила меня без расспросов — только поставила на стол коробку моих любимых конфет и молча обняла. Мы просидели на её кухне почти до утра. И я впервые за долгое время плакала по-настоящему. Не от унижения и не от боли, а от странного облегчения, которое пришло вместе со слезами.
Андрей появился на третий день. Сначала позвонил. В его голосе звучала уверенность, почти торжество, будто он уже заранее решил, чем закончится наш разговор.
— Ну что, успокоилась? Возвращайся. Сядем и поговорим нормально, как взрослые люди. Мама готова всё забыть, если ты извинишься.
— За что именно я должна извиняться?
— За всё, что наговорила. И за этот кредит тоже. Откажись от него, Марина. Позвони своему Вадиму и скажи, что передумала.
— Нет.
— Что значит “нет”? — Он даже сбился. — Ты хоть понимаешь, что сама разрушаешь семью?
— Она начала рушиться не вчера, Андрей. Я просто перестала держать её на своих плечах.
Он швырнул трубку. Потом перезвонил. Потом прислал длинное сообщение, набитое упрёками и обвинениями. Я читала его с каким-то холодным отстранением, будто это была чужая переписка, случайно открытая на моём телефоне. В самом конце стояла фраза: «Ты ещё пожалеешь».
Но я не пожалела.
Через неделю я подала заявление на развод. Когда ставила подпись, рука оставалась твёрдой. Только где-то глубоко внутри жила тихая, прозрачная печаль — не по сегодняшнему Андрею, а по тому человеку, которого я когда-то любила. По человеку, которого, возможно, никогда и не было.
Потом дни понеслись один за другим. Я с головой ушла в запуск нового салона, потому что работа всегда лечила меня надёжнее любых разговоров. Искала мастеров, утверждала оттенки стен, спорила с поставщиками мебели, по ночам чертила схемы, где будут стоять кресла, стойка администратора и зеркала. Вадим Олегович оказался человеком, который держит слово, и помог уложиться в сроки. Всего за несколько недель пустое помещение стало светлым, уютным пространством, где пахло свежесваренным кофе и лавандой.
Андрей тем временем не отступал. Он приезжал к моим салонам, поджидал меня у подъезда Ирины, отправлял букеты с записками. Однажды вечером, выйдя из центрального филиала, я заметила его на ступеньках у входа.