— И взрослый мужчина, который живёт у меня дома, спрашивает, куда делся хлеб.
Полина ничего не ответила.
— Мам, — наконец выдавила она, — я ведь его люблю.
— Я и не требую, чтобы ты его разлюбила.
— Но ты всё устраиваешь так, что нам придётся уйти.
— Да, — спокойно сказала Наталья.
У Полины дрогнул подбородок.
— Получается, ты меня выгоняешь.
Наталья наконец подняла на неё глаза. Дочь сидела на табурете странно съёжившаяся, совсем не похожая на взрослую девушку. В этот миг Наталья вдруг увидела перед собой ту же Полину, только маленькую: первоклашку у двери актового зала, которая вот-вот расплачется, потому что забыла стихотворение перед утренником.
— Полин, я не выгоняю тебя, — произнесла она тише. — Я просто не хочу жить в одной квартире с твоим молодым человеком.
— Почему ты не можешь относиться к нему по-человечески?
— Потому что он пришёл сюда как временный гость, а устроился так, будто это его дом.
— Он не считает себя хозяином.
— Тогда кто он здесь? Ест, ночует, требует ключи, строит планы на будущее. Только ни за что не отвечает и ни копейки в общий быт не вкладывает.
Полина заплакала. Не навзрыд — сдержанно, зло, будто слёзы её саму раздражали.
— Ты ломаешь мне жизнь.
Наталья швырнула нож на столешницу.
— Я тебе не враг. Но я не обязана превращаться в прислугу при вашей любви.
Фраза получилась грубее, чем она собиралась сказать. Полина вздрогнула, и Наталья тут же ощутила укол сожаления. Но слова уже сорвались, обратно их не втолкнуть. На кухне стоял запах мокрой картофельной кожуры и влажной тряпки. Из комнаты доносился приглушённый звук роликов, которые смотрел Арсений, — вроде негромко, но всё равно невозможно было не слышать.
— Ты всегда так делаешь, — тихо сказала Полина.
— Как?
— Сначала сама всё тянешь, молчишь, терпишь, а потом выставляешь претензии.
Наталья хотела возразить, но так и не нашла слов. Потому что в этом тоже была правда. Неприятная, неровная, задевающая, но правда. Она и правда сначала брала на себя лишнее: покупала, убирала, подстраивалась, закрывала глаза. А потом однажды предъявляла всем сразу не счёт даже — усталость, голос, выражение лица.
— Да, — признала она после паузы. — Так и есть. Поэтому теперь я говорю заранее. До конца месяца.
Полина вытерла мокрые щёки рукавом.
— Он уже нашёл ещё одну комнату. Завтра поедем смотреть.
— Хорошо.
— Она маленькая.
— Значит, будете думать, подходит вам или нет.
— Ты даже не спросишь, где она?
Наталья помолчала.
— Где?
Полина назвала район. Далеко. С пересадкой. Неудобно. Наталья сразу представила эти дома: старые пятиэтажки, остановку с вечной лужей у бордюра, магазинчик с тесными проходами, где зимой пахнет мокрыми куртками и дешёвым хлебом.
— Далековато, — сказала она.
— Да.
И снова между ними повисла тишина. Полина сидела на табурете, Наталья стояла возле раковины. На столе лежали неочищенные мокрые картофелины — словно даже ужин не понимал, на чью сторону ему становиться.
Комнату Арсений снял двадцать девятого числа.
Не отдельную квартиру — всего лишь комнату, и то не один: в двух соседних жили какие-то парни. Хозяйка обитала в другом районе, но правила обозначила сразу: деньги вперёд, залог обязательно, гостей после одиннадцати вечера не приводить, сломанную технику оплачивать самим. Комната оказалась тесной. Светлые обои у окна отходили от стены, шкаф был с одной-единственной дверцей, диван — узкий, а письменный стол качался от лёгкого прикосновения. После просмотра Полина вернулась домой притихшая.
— Ну что? — спросила Наталья.
— Нормально.
— Правда нормально?
— Нет.
Наталья только кивнула.
— Понятно.
— Но мы попробуем.
В тот вечер Арсений держался заметно бодрее обычного. Было видно: ему важно показать, что он справился. Что не его выставили, а он сам нашёл вариант. Он ходил по квартире, собирая свои вещи, разговаривал с приятелем по телефону и смеялся громче, чем требовалось.
— Да обычная комната, — говорил он в трубку. — Перекантуемся. Зато сами.
Наталья в это время отмывала плиту. На конфорке присохло молоко: утром Полина пролила и не вытерла. Наталья тёрла пятно губкой и слушала это самоуверенное «зато сами». Слово было правильное, хорошее. Только отчего-то оно царапало.
День переезда вышел тяжёлым и некрасивым.
С утра Арсений проспал дольше положенного, хотя собирались выезжать к двум. Полина металась по комнатам, складывала вещи в пакеты, то раздражалась, то была на грани слёз. Наталья не вмешивалась. Лишь однажды сказала:
— Моё постельное бельё оставьте здесь.
Арсений сразу насупился.
— Я и не собирался его забирать.
— Я просто уточнила.
В прихожей постепенно выросла целая гора: рюкзак, две сумки, пакет с обувью, коробка с кружками, которые Полина и Арсений купили на распродаже уже после того разговора. Кружки были одинаковые, с зелёными полосками. Полина сама аккуратно завернула их в полотенце.
— Мам, ты не видела мою зарядку?
— На подоконнике посмотри.
— Там нет.
— Тогда, наверное, у Арсения в рюкзаке.
Арсений недовольно фыркнул, но зарядка действительно нашлась именно там.
Наталья без лишних слов вынесла из ванной его бритву, пену, расчёску и сложила всё в отдельный пакет. Потом сняла с сушилки чёрные носки.
— Это твои?
Арсений забрал их.
— Спасибо.
Он чего-то ждал. Наталья это прекрасно видела. Ждал, что она в последний момент смягчится и скажет: ладно, оставайтесь пока, только продукты покупайте сами. Или хотя бы бросит: заходите ужинать. Или обнимет Полину, расплачется — и всё можно будет отмотать назад.
Но Наталья лишь спросила:
— Полотенце своё взял?
Арсений посмотрел на неё так обиженно, будто она ударила его по лицу.
— Взял.
Полина стояла у двери уже в куртке. Бледная, с покрасневшими глазами, волосы кое-как собраны. Наталье нестерпимо захотелось подойти, поправить ей шарф, сунуть в карман немного денег, прошептать: «Не бойся, если что — возвращайся». Но она понимала: произнеси это сейчас, Арсений услышит совсем другое. И Полина тоже. Услышит, что запасной выход открыт не для дочери, а для их удобства.
— Напиши, когда доберётесь, — сказала Наталья.
Полина кивнула.
— Напишу.
Арсений подхватил две сумки.
— Ну… спасибо, что пустили.
Слова прозвучали нормально. Даже почти вежливо. Только слишком поздно.
Наталья посмотрела на него.
— Живите аккуратно.
Он собирался что-то ответить, но передумал. Вышел первым. Полина задержалась на пороге ещё на мгновение.
— Мам…
Наталья молча ждала.
— Я не хотела, чтобы всё вышло так.
— Я тоже не хотела.
Полина шумно втянула носом воздух, резко обняла мать одной рукой — неловко, через сумку, — и вышла. Дверь закрылась. Потом в подъезде ещё долго грохотали пакеты, Арсений чем-то недовольно буркнул, Полина ответила резче, чем обычно. Лифт приехал, створки скрипнули. Через минуту всё стихло.
Наталья осталась в прихожей и смотрела на пустой участок у стены, где почти месяц стояли кроссовки Арсения.
Потом она медленно пошла на кухню.
Стол был чистым. Не идеально, конечно. На краешке виднелись крошки, возле чайника засохла капля, в раковине лежала одинокая ложка. Но больше не было чужой тарелки с недоеденным куском хлеба, липкой кружки, упаковки от лапши и пустого контейнера, который кто-то считал «общим».
Наталья открыла холодильник. На полке лежали яйца, масло, контейнер с гречкой и кусок сыра. Всё стояло на своих местах. Там, где она сама оставила.
Она закрыла дверцу и вдруг опустилась на табурет. Ноги гудели, спина ныла. В квартире стало слишком тихо. Не радостно тихо — непривычно. Так бывает после гостей: вроде бы легче, но воздух ещё помнит чужие голоса.
Ближе к вечеру Наталья сварила себе суп. Маленькую кастрюльку, дня на два. Порезала морковь, картошку, лук. Долго искала лавровый лист и нашла его за банкой с рисом. На стол поставила одну тарелку.
Потом по привычке достала вторую. Посмотрела на неё несколько секунд и убрала обратно в шкаф.
Она села. Суп оказался горячим, простым, немного пересоленным. Наталья ела медленно. Не вставала за хлебом для кого-то другого, не подливала чай, не отвечала на вопрос: «А ещё есть?» Один раз ей даже показалось, что сейчас из комнаты выйдет Полина и спросит, куда делась её чёрная футболка. Но никто не вышел.
Телефон мигнул как раз тогда, когда Наталья мыла тарелку.
Полина написала: «Мы доехали. Комната так себе, но разберёмся».
Наталья прочитала сообщение. Потом перечитала ещё раз.
Пальцы замерли над экраном. Хотелось набрать: «Может, завтра приеду посмотрю?» Хотелось спросить: «Деньги у вас есть?» Хотелось добавить: «Если что — домой». Она написала первое слово, стёрла. Потом второе — и тоже удалила.
В итоге отправила: «Разберётесь. Я рядом».
Она долго смотрела на короткую фразу на экране. Потом положила телефон дисплеем вверх, протёрла стол влажной тряпкой и убрала лишнюю вилку из сушилки в ящик.