Внутри обнаружились совершенно чужие продукты: открытый пакет молока, палка колбасы, несколько йогуртов, пластиковый контейнер с отварными макаронами. Ее банка оливок, которую она покупала перед отъездом, была задвинута в самый дальний угол, словно стала здесь лишней и только занимала место.
Наталья молча закрыла дверцу.
В ванной она потянула на себя створку шкафчика — и почувствовала, как у нее непроизвольно дернулась щека. Дорогого шампуня, которым она пользовалась экономно, не было. На его месте красовался дешевый ядовито-яркий флакон с нарисованным арбузом. На полке валялась не ее заколка. Ее мочалку оттеснили к стенке. На крючке болталось маленькое полотенце с человеком-пауком. Зеркало было забрызгано зубной пастой, а на стиральной машине сиротливо стояла пустая упаковка из-под влажных салфеток.
За ее спиной женщина тихо произнесла:
— Мы правда думали, что все по-честному. Мы не знали, честно.
Наталья обернулась так резко, что та невольно попятилась.
— Вы стоите в моем халате. Пользуетесь моим холодильником, моей ванной, моими вещами. Ваш ребенок… нет, не мой, и слава богу. И что вы хотите мне сейчас объяснить?
Женщина залилась краской.
— Я не это имела в виду…
— А что именно? Какой тут вообще может быть смысл?!
Наталья вернулась в комнату. На диване был раскрыт рюкзак. На подлокотнике ее кресла темнело пятно — будто ребенок пролил сок или вытер туда липкие руки после еды. Книги на полке стояли неровно, часть была сдвинута. А ее подушка с кровати почему-то лежала на подоконнике.
И вот это почему-то ударило сильнее всего.
Не беспорядок даже. Не чужие продукты. А эта бесцеремонная легкость, с которой посторонние люди обживали ее пространство: перекладывали подушки, двигали книги, трогали кремы, ели за ее столом, оставляли свои следы в каждом углу.
С лестничной площадки уже выглядывала Тамара Павловна, соседка напротив. Как всегда — в домашнем халате и стоптанных тапках. Вид у нее был такой, будто она просто случайно вышла на минутку, а вовсе не стояла и не ловила каждое слово.
— Наташенька? Уже вернулись? Ой, а я-то думаю, что за шум…
Наталья повернулась к ней.
— Вы это все видели?
Тамара Павловна смутилась и замялась.
— Ну… Ирина ходила с ключами. Я решила, что вы знаете.
— Что именно я, по-вашему, знала? Что моя квартира превратилась в гостиницу?
Соседка тут же запахнула халат поплотнее.
— Я не вмешиваюсь. Просто раз ключи у нее были, раз люди вроде приличные…
— Очень приличные, — холодно бросила Наталья.
Минут через несколько на лестнице застучали каблуки. Ирина буквально влетела на этаж — запыхавшаяся, с распахнутой курткой, растрепанной прической и лицом, на котором испуг почему-то смешивался не с раскаянием, а с раздражением. Она еще толком не остановилась, но уже выпалила:
— Наташ, ну почему ты не сказала, что приедешь раньше?
Наталья сделала шаг навстречу.
— Что? Ты это сейчас серьезно сказала?
— Я же была уверена, что ты завтра! Я бы успела все привести в порядок…
— Ты сдала мою квартиру! — перебила ее Наталья уже громко, не сдерживаясь.
Ирина заморгала, покосилась на Кирилла с женой и сразу понизила голос, словно еще оставалась надежда превратить происходящее в тихий разговор между подругами.
— Наташ, давай только без истерик…
— Без истерик? Ты мне предлагаешь говорить спокойно? Ты впустила в мой дом чужих людей, а я должна стоять и улыбаться? Я в ярости, Ирина. Ты моя подруга!
Ирина подняла ладони перед собой — так парикмахер поднимает руки, уговаривая нервную клиентку не дергаться в кресле.
— Выслушай меня. У меня был полный провал с деньгами. Прямо дыра, понимаешь? Ты уехала на два месяца, квартира пустовала. Я подумала: ну что случится? Люди нормальные, через знакомых, ненадолго. Я же не бордель тут устроила. Все было под присмотром.
— Под чьим присмотром? — сорвалась Наталья. — Под твоим? А ты кто такая, чтобы брать под контроль мою квартиру?
Ирина дернулась.
— Ну не кричи.
— Не кричать? В моей ванной чужая паста, на сушилке чужое белье, какой-то мужик ходит в моем халате, а ты говоришь мне не кричать?
Кирилл резко вмешался:
— Давайте только нас сюда не впутывать. Мы тоже ничего не знали.
Наталья повернула к нему голову.
— Разве я с вами сейчас разбираюсь? Я разговариваю с ней.
Ирина, видимо, поняла, что тихо замять ничего не получится, и пошла в наступление — как всегда делала, когда ее прижимали к стенке.
— Да что ты так реагируешь, будто я у тебя украла что-то! Квартира все равно пустая стояла. Я бы все убрала, вымыла, перестирала, цветы полила. Ты бы вообще ничего не заметила!
— Вот этого тебе лучше было не говорить, — тихо произнесла Наталья.
И от этой тишины Ирина на секунду осеклась.
Но почти сразу снова заговорила быстро, сбивчиво, стараясь завалить Наталью словами:
— Ну а как иначе? Я же не из вредности. Ты уехала, у тебя поездка, впечатления, море, свобода. А я здесь — с долгами, с матерью, с арендой. Мне что, в петлю лезть надо было? Я как могла выкручивалась.
— Моим домом?
— Не раздувай трагедию. Все же целы.
Наталья вдруг коротко рассмеялась. Смех вышел злой, сухой, совсем не похожий на смех.
— Все целы? Огромное спасибо. Прямо успокоила.
Тамара Павловна, которая все еще торчала у своей двери и явно не собиралась уходить, вдруг вставила совершенно будничным тоном:
— Да чего вы так удивляетесь? Тут ведь уже разные люди жили. Сначала мужчина какой-то с ноутбуком неделю сидел, все курил у окна. Потом женщина с девочкой. Теперь вот эти. Я думала, Наташенька в курсе.
Наталья медленно повернулась к Ирине.
— Что значит — разные?
Ирина заметно побледнела.
— Тамара Павловна, ну зачем вы…
— Нет, стой, — перебила Наталья. — Разные — это кто? Сколько человек здесь было?
Ирина принялась нервно теребить ремешок сумки.
— Наташ, не сейчас.
— Именно сейчас. Сколько?
— Ну… пару раз.
— Пару — это сколько? Два? Три? Пять?
— Да перестань ты считать!
— А как мне считать? По чужим полотенцам? По кружкам? По мужчинам в моем халате?
Кирилл выругался сквозь зубы и отошел к окну. Его жена опустилась на край дивана и крепче прижала к себе мальчика. Ребенок уже понял, что происходит что-то плохое, и начал тянуть жалобно:
— Мам, поехали отсюда уже.
Ирина снова попыталась заговорить спокойно и рассудительно, но рассудительность у нее выходила какая-то скользкая, неприятная.
— Я правда думала: ну что в этом такого? Я цветы поливала, окна открывала, следила, чтобы все было нормально. И хоть какие-то деньги появились.