— Приживалка здесь как раз я, — тихо произнесла Марина Павловна. — И уже третий месяц.
— У нас денег нет! — Оксана сорвалась почти на крик. — Игорь без работы сидит! Варвара только во второй класс пошла, школа через дорогу! Вы из-за какого-то шкафа собственного внука на улицу выставляете?
— При чём тут шкаф?
— Ваш сервант! Он же целый, в чехле стоит. Я его своими руками упаковывала!
Марина Павловна несколько секунд смотрела на неё молча.
— Оксана, я говорю не о серванте. Я о том, как вы решали, куда меня пристроить, если я однажды слягу.
— Это мама сказала! Не я!
— Но ты сидела рядом. И не остановила её. Не сказала: «Мама, хватит».
Оксана вдруг заплакала — громко, некрасиво, почти по-детски. Марина Павловна не ощутила ни торжества, ни злорадства. Только усталость, будто она не разговаривала, а тащила на себе тяжёлую сумку через весь город. Ей было жаль эту девочку. И она понимала: будет жаль завтра, и через месяц, и через год.
Игорь поднялся, прошёлся по кухне из угла в угол, потом обратно.
— Мам, ты же сама говорила: живите, сколько потребуется.
— Говорила.
— И теперь всё? Забираешь свои слова назад?
— Я сказала: живите. Но не сказала: распоряжайтесь. Это разные вещи, Игорь. Я тридцать лет в бухгалтерии из-за одной неточной формулировки в документе с юристами спорила.
Она взяла листок из тетради Варвары — в клеточку, другого под рукой не нашлось, — положила перед собой и крупно, аккуратно вывела сверху: «До 1 ноября».
— Вот срок. Больше трёх месяцев у вас есть. Варвара спокойно начнёт учебный год здесь, я не чудовище. За это время ты, Игорь, найдёшь работу. Ты инженер, не пропащий человек, тебя возьмут. Потом снимете жильё. Сядем, посчитаем: у меня на депозите пятьдесят две тысячи гривен, в сентябре срок заканчивается. Отдам вам на залог и риелтора. Не взаймы. Просто отдам.
— Мам…
— Не перебивай. С сентября коммунальные платежи полностью ваши. Летом выходит примерно три тысячи двести гривен, с октября будет около четырёх тысяч восьмисот. Сервант вернётся в зал. Варваре поставим письменный стол в вашей комнате, он там поместится, я уже замеряла. Кресло сегодня же перенеси на кухню. И полочку в ванной я тоже забираю обратно. Вторую сверху.
— Полочку? — глухо повторила Оксана.
— Полочку. С неё ведь всё началось.
Татьяна Константиновна выпрямилась во весь свой небольшой рост и всплеснула руками:
— Вот до чего дожили! Родная мать сына с внучкой выгоняет! Люди узнают — что говорить станут?
— Скажут, что старая женщина из ума выжила. Месяц посудачат и забудут, у всех своих хлопот хватает. А я могла бы двадцать лет прожить в однокомнатной на Полевой. Так что сами решайте, что для меня дороже.
До первого ноября дни шли по-разному.
Сначала две недели с Мариной Павловной почти не разговаривали. Кухня превратилась в пограничную зону: она заходила — остальные тут же выходили. Оксана демонстративно мыла только свою тарелку и чашку. Варвара ходила потерянная, всё время заглядывала бабушке в лицо.
— Бабушка, ты на нас обиделась?
— Не на тебя.
— А на кого?
— Иди в кресло. Сейчас про гуся расскажу.
Татьяна Константиновна купила билет через четыре дня. Уже в прихожей, натягивая туфли, она сказала:
— Зла я вам не желаю. Просто вы, Марина Павловна, слишком уж себя бережёте.
— Наконец-то начала, — спокойно ответила та. — В шестьдесят восемь. Раньше всё некогда было.
В августе Игорь устроился на монтаж. Работал руками, получал по тысяче гривен за смену. Возвращался серый, вымотанный, ел молча. Марина Павловна ставила перед ним тарелку и тоже не говорила ни слова. В сентябре его взяли уже по специальности, в небольшую проектную фирму. Двадцать шесть тысяч гривен на руки — меньше, чем когда-то, зато нормальная работа и коллектив.
Коммуналку за сентябрь они оплатили сами. Оксана принесла квитанцию и положила на стол так, будто передавала важную справку в военкомат.
— Спасибо, — сказала Марина Павловна.
— Не за что.
Это был их первый нормальный обмен словами за полтора месяца.
В октябре они нашли двухкомнатную квартиру в Заречье. Двенадцать тысяч гривен плюс коммунальные, далековато, зато с балконом, и школа рядом. Залог, первый месяц и оплата риелтору — всего вышло тридцать одна тысяча двести гривен. Марина Павловна, как и обещала, отдала пятьдесят две тысячи.
— Мам, я верну, — сказал Игорь.
— Вернёшь.
Она знала, что не вернёт. И уже не спорила с этим.
Переезд пришёлся на тридцатое октября. Вечером Оксана осталась на кухне, села напротив, долго крутила в руках чашку.
— Мама Марина, я скажу один раз. Потом больше не буду.
— Говори.
— Летом я правда думала… ну, что вы обязаны. Просто потому, что вы мать. Я так выросла. У нас бабушка отдала всё, что имела, и никто даже не заметил, как она сама исчезла в этой квартире. — Оксана замолчала, потом добавила тише: — Я месяц на вас злилась. А когда Игорь пошёл на монтаж, поняла: если бы нам всё доставалось бесплатно, мы бы вообще никогда на ноги не встали.
Марина Павловна только кивнула. Не стала изображать умиление, не сказала: «Ну что ты, деточка». Просто встала и налила ей чаю.
Не в синюю чашку. В ту, с тонкой каёмкой.
Первого декабря раздался звонок в дверь. На пороге стояли Варвара с отцом — пришли за ёлочными игрушками. Девочка ещё летом заметила коробку в кладовке и теперь вспомнила.
— Ба, можно я возьму зелёный шар? Тот, с царапиной. Он самый красивый.
— Бери зелёный. И красных четыре прихвати, они всё равно по одному не смотрятся.
Игорь задержался в коридоре, переминаясь с ноги на ногу.
— Мам. Тогда, в июле… я ведь в телефон смотрел. Я помню.
— Я тоже помню.
— Прости.
Она поправила ему шарф. Сорок лет мужику, а всё равно сын.
— Игорь, ты смотрел в телефон, потому что тебе так было легче: пусть мать сама разберётся. Мать разобралась. Только запомни: в следующий раз придётся смотреть в глаза. На твой телефон у меня времени уже нет.
Он рассмеялся. Неловко, криво, но впервые за долгое время по-настоящему.
Когда они ушли, Марина Павловна закрыла дверь на замок, вернулась на кухню и поставила чайник. Потом достала синюю чашку и опустилась в кресло возле окна.
Во дворе шёл первый снег. Нина с четвёртого этажа выгуливала своего Бима, а пёс смешно задирал морду и ловил снежинки.
На связке теперь было четыре ключа: от квартиры, от почтового ящика, от подвала и маленький — от Игоревой двушки, «на всякий случай, мам». А те два, снятые ещё в июле, лежали в ящике серванта. Доставать их Марина Павловна не стала.
В четверг у неё был хор. Собираться она начала с шести.