— Ну что, теперь будете все вместе меня судить?
Отец Дмитрия, который до этой минуты почти не вмешивался, спокойно попросил сына вернуться на место.
Он не крикнул, не ударил ладонью по столу. Просто произнёс ровно:
— Сядь и ответь Марине.
Дмитрий так и остался стоять.
Я смотрела на его лицо — до боли знакомое, родное ещё совсем недавно, — и вдруг пыталась представить, сколько раз за эти недели он приходил в этот дом без меня. Сколько вечеров проводил на этой кухне. Сидел вот здесь, за этим столом, и рассказывал, как ему плохо, как он запутался, как не знает, что делать.
Галина Сергеевна, наверное, жалела его. Виктория помогала подыскивать жильё. Свёкор, скорее всего, советовал не рубить с плеча.
— Значит, квартиру ты ищешь потому, что решил уйти? — спросила я.
— Я хотел сначала во всём разобраться.
— В чём именно?
— В нас.
Виктория перевела взгляд на брата.
— Ты мне говорил, что вы уже обо всём договорились.
Дмитрий не ответил.
— Что Марина сама попросила нас не лезть, — добавила она тише. — Поэтому я ей и не звонила.
Я повернулась к сестре мужа.
Вот почему за всё это время никто из них не задал мне ни одного вопроса. Он заранее объяснил им даже моё молчание.
— Ты ещё сказал, что с Дарьей познакомился уже после того, как вы с Мариной решили разойтись, — произнесла Виктория.
И впервые за весь вечер я не сразу нашлась с вопросом.
Имя ничего мне не говорило.
Из соседней комнаты доносился включённый телевизор. Там чей-то бодрый голос нахваливал средство для мытья стёкол, будто в мире не существовало ни предательства, ни лжи, ни людей, которые в один вечер теряют почву под ногами.
— Кто такая Дарья? — наконец спросила я.
Дмитрий опустился на стул.
— Мы общаемся.
— Это как понимать — общаетесь?
Он посмотрел прямо на меня.
— У нас отношения.
Галина Сергеевна закрыла рот ладонью.
Мне казалось, что хуже уже быть не может. Но оказалось, известие об измене и известие о лжи — это разные удары. Они приходят не вместе. Каждый занимает внутри отдельное место и причиняет боль по-своему.
— Давно? — спросила я.
— С мая.
На дворе был ноябрь.
Я посмотрела на свекровь.
— А когда он рассказал вам историю про меня?
— В сентябре, — едва слышно ответила она.
Я медленно кивнула.
Не было никакого найденного телефона. Не существовало тайной записи. Никто не выслеживал моего мужа и не выводил его на чистую воду.
Он просто рассказывал разным людям разные версии одной и той же жизни. И, видимо, не предполагал, что однажды все эти версии столкнутся за одним столом.
— Ты хотел, чтобы твой уход выглядел вынужденным? — спросила я.
Дмитрий провёл ладонями по лицу.
— Я понимал, как они это воспримут.
— Что именно?
— То, что я ухожу.
— Поэтому решил сначала сделать виноватой меня?
Он замолчал. Ответ дался ему не сразу.
— Я думал, так будет меньше скандалов.
Я посмотрела на пирог, который всё ещё стоял у края стола, накрытый полотенцем.
Утром я выбирала яблоки послаще, без кислинки, потому что у свёкра после санатория была диета. Я месила тесто, следила, чтобы корочка не подгорела, собиралась в гости к семье мужа.
А Дмитрий уже знал, куда меня везёт. И зачем.
— Ты мог сказать мне заранее, — произнесла я. — Хотя бы сегодня.
— Я не думал, что мама начнёт этот разговор.
— А на что ты рассчитывал? Что они будут молчать и аккуратно презирать меня за ужином?
Он снова не нашёлся с ответом.
Вопросов у меня больше не осталось.
Я не хотела узнавать, что Дарья знает о нашем браке. Не хотела выяснять, кому ещё Дмитрий рассказывал про Антона. Не хотела представлять, сколько раз он прокручивал в голове фразы о том, что ему пришлось уйти, потому что я якобы предала его первой.
Я поднялась из-за стола.
— Мне нужно только одно. Скажи сейчас, при всех: у тебя нет никаких доказательств моей измены, а историю с признанием ты выдумал.
— Марин…
— Не надо сейчас рассказывать, как тебе было тяжело, — перебила я. — Просто повтори то, что уже сказал.
Дмитрий посмотрел на своих родных.
— Доказательств нет. И про признание я соврал.
Я взяла сумку.
Галина Сергеевна тоже поднялась.
— Мариночка, прости меня. Я ведь думала…
— Я знаю, что вы думали.