Анатолий Сергеевич всю жизнь держался особняком. Он не любил лишней болтовни, не искал шумных компаний и жил так, будто давно обо всём договорился с самим собой. Его небольшой деревянный домик стоял на дальнем краю села, почти за последними огородами, словно хозяин нарочно выбрал место подальше от любопытных взглядов. В этом доме Анатолий провёл почти все свои годы. Гостей он не зазывал, к соседям без нужды тоже не наведывался. Всё необходимое находилось рядом: двор, сарай, огород да сельская лавка, куда он изредка ходил за солью, керосином и прочими мелочами.
Жаловаться ему было вроде бы не на что. Возраст, конечно, давал о себе знать: к вечеру ломило поясницу, ноги начинали крутить перед дождём, руки уже не так споро слушались, как прежде. Но Анатолий Сергеевич всё равно упрямо тянул своё хозяйство. В сарайчике возились две курицы, на грядках тянулся к солнцу укроп, а за хатой шумели старые берёзы, которые когда-то посадил ещё его отец. Если силы совсем оставляли, старик не сердился на себя: опускался на лавочку у крыльца, долго смотрел во двор или слушал, как ветер шевелит ветви. Ему этого хватало.
— Дядь Анатолий, ну как же вы всё один да один? — бывало, спрашивала соседка Ирина, проходя мимо с корзиной выстиранного белья. — Ни родни рядом, ни приятелей… Не тоскливо?
— Да что ты, Ирин, — отмахивался он, будто разговор не стоил продолжения. — Живу себе, и ладно. Всё у меня есть.
Обычно на этом беседа и обрывалась. Ирина давно поняла: вытягивать из Анатолия Сергеевича откровения — всё равно что воду из сухого колодца черпать. Он с молодости был таким: молчаливым, терпеливым, не привыкшим жаловаться и не позволявшим себе раскисать.
Зимой село становилось совсем тихим, будто засыпало под тяжёлым белым одеялом. Снег ложился на крыши, заносил тропинки, сглаживал колеи на дороге. Без особой надобности люди старались из домов не выходить. Анатолий знал этот зимний порядок до мелочей. С утра доставал лопату, расчищал дорожку от крыльца до калитки, затем шёл к колодцу за водой, заглядывал в курятник и, проворчав что-нибудь себе под нос про злой ветер, возвращался в тёплую хату.
Внутри у него всегда было спокойно. В печи потрескивали поленья, за окном завывала метель, а по углам стояла привычная тишина. В такие вечера старик доставал старенький радиоприёмник, ставил его на подоконник и подолгу слушал диктора. Новости, музыка, какие-то рассказы и передачи заменяли ему разговор с большим миром. Не надо было никуда идти, ни с кем спорить, достаточно было повернуть ручку и прислушаться.
Но годы шли, и даже радио постепенно стало его утомлять. Всё казалось одним и тем же: знакомые голоса, похожие истории, одинаковые разговоры. Всё чаще Анатолий ловил себя на том, что выключает приёмник на середине передачи, так и не дослушав.
В селе его уважали. Про Анатолия Сергеевича говорили: человек себе на уме, но порядочный. Никого не трогает, чужого не берёт, живёт своим трудом. Если кто-то из молодых позволял себе посмеяться над его одиночеством, старики тут же осаживали шутника:
— Ты сперва сам поживи так, чтобы люди слова худого не сказали. Работай, как Анатолий, и не ной.
И ведь правда — ныть он не умел. Как-то Геннадий, сосед через два двора, встретил его на сельской дороге и остановился поболтать.
— Ну ты даёшь, Сергеич. Один как палец живёшь. Небось скука заедает?
— Скука? — переспросил Анатолий и на мгновение задумался. — Не сказал бы. Ты вот со своей женой каждый день бранишься, а у меня тишина. Сам с собой я уж как-нибудь договорюсь.
Геннадий рассмеялся, но в словах старика было что-то такое, от чего шутить дальше не захотелось.
Навещали Анатолия Сергеевича редко. Племянник из города время от времени присылал письма, да и те чаще приходили к праздникам. В селе давно смирились с тем, что старик живёт сам по себе. Даже Ирина, самая сердечная из соседок, старалась не лезть к нему без приглашения. Однако приглядывать за ним она всё же приглядывала.
— Дым из трубы видишь? — спрашивала она иногда мужа, выглядывая во двор.
— Вижу, — отвечал тот. — Значит, всё нормально, жив старик.
Так они и существовали рядом: каждый в своих заботах, каждый при своём хозяйстве. Иногда перекинутся двумя словами через забор — и разойдутся. В этих местах люди привыкли не навязываться друг другу, и Анатолию Сергеевичу такая привычка была только на руку. Его уединение никто не тревожил, и он ценил это больше, чем мог бы признаться вслух.
— Чего им ко мне ходить? — бормотал он порой, возясь у печи или перебирая дрова. — У них свои дела, у меня свои.
И действительно, жалеть себя ему было некогда. То кур покормить, то дров наколоть, то грядки прополоть. Если же зимой работы становилось меньше, он принимался чинить то, что за год успело расшататься или сломаться: табуретку, засов, ручку у ведра. А бывало, просто садился у окна, смотрел, как медленно падает снег, и думал о чём-то своём, никому не известном.
Так продолжалось долго, пока однажды привычный порядок не нарушился.
Весна в тот год запоздала. Земля оттаивала неохотно, зато первые по-настоящему тёплые дни сразу выгнали людей во дворы и на огороды. Соседка Анатолия Сергеевича, Ирина, женщина лет тридцати пяти, живая, крепкая и расторопная, возвращалась домой с поля. За плечом у неё болтался плетёный мешок с семенами, оставшимися после посадки, а в руке тяжело тянуло вниз металлическое ведро с водой. День стоял мягкий, тёплый, в воздухе пахло сырой землёй и молодой травой.
И вдруг что-то насторожило её. Проходя мимо дома старика, Ирина заметила: ставни на окнах по-прежнему закрыты, хотя время уже подходило к полудню. Для Анатолия Сергеевича это было совсем не похоже на обычный распорядок. В такие часы он, как правило, уже хлопотал во дворе: то что-нибудь строгал у сарая, то чистил проход, то возился возле курятника. Без дела он почти никогда не сидел.
Ирина невольно замедлила шаг и остановилась возле его двора.