Аппарат ещё какое-то время будто зависал: внутри что-то щёлкало, экран менял надписи, Кристина ждала, не поднимая глаз. Наконец из кассы медленно вылезла узкая полоска бумаги с отметкой о возврате. На карту должны были вернуть двадцать гривен. В чеке значилось: зачисление в течение двух-трёх дней.
— В следующий раз отходите, пожалуйста, к столику у окна, — сказала Кристина, пока старшая смены ставила подпись. — У меня по камерам считают, сколько покупателей проходит за час.
— А вы в следующий раз сначала мне чек давайте, — ответила я, — а уже потом обслуживайте следующего.
— Я бы дала. Вы же сами в него смотрели.
Возразить на это было нечего. Я только забрала бумажку и промолчала.
Кристина зачем-то взяла салфетку и начала протирать кассовую ленту, хотя на ней и так не было ни крошки.
Женщина с тростью уже отошла в сторону. В руках у неё были кефир и печенье. Она коротко кивнула мне и направилась к выходу, осторожно постукивая наконечником трости по плитке.
Стол для упаковки стоял у самого окна, всего в нескольких шагах от кассы. И, конечно, он был там всегда.
Я перенесла туда картошку, молоко и яйца. Подоконник оказался ледяным, от стекла тянуло холодом. Пакеты я собрала быстро: тяжёлое положила на дно, яйца убрала отдельно, хлеб устроила сверху. Чек спрятала в карман куртки рядом с банковской картой.
Вроде бы можно было сделать так с самого начала.
Только у окна я бы чек уже не проверила. Касса далеко, Кристина занята другим человеком, возврат оформляет только старшая, а ждать её пришлось бы где-то сбоку, возле чужой очереди и чужих покупок.
За стеклом по двору медленно шла та самая женщина с тростью. Сумка с кефиром мерно раскачивалась у неё на локте.
Через два дня телефон пискнул сообщением из банка: возврат на карту, двадцать гривен. Творог к тому моменту уже давно закончился.