— Проходи, раз уж пришла, — бросила Светлана Павловна и впустила меня в квартиру, сразу же щёлкнув замком за моей спиной.
В комнате, на диване, устроилась Ольга. Бледная до синевы, с жалобно поджатыми губами, с носовым платком в руках. Глаза у неё были красные, будто она плакала всю ночь. Завидев меня, она ещё сильнее скривила рот и издала тихий, почти театральный всхлип.
— Садись, Ирина, — Светлана Павловна указала на жёсткий стул напротив дивана. — Ну что, дошло наконец? Осознала, какую боль ты причинила бедному ребёнку? Деньги принесла?
— Принесла, — ответила я спокойно.
Но садиться не стала. Я стояла посреди комнаты и смотрела прямо на Ольгу. Не на её мать, не на конверт, не на стол. Только на неё.
— Только сначала я хочу поговорить. Нормально. Откровенно. Как когда-то.
Ольга отвела глаза и нервно разгладила платочек на коленях.
— О чём нам разговаривать, Ириш? — голос у неё всё ещё был приторно-мягкий, но под этой сладостью уже проступало раздражение. — Ты ведь пришла просить прощения. Вот и проси. Мама чай заварила. Потом деньги пересчитаем.
— Ольга, — произнесла я медленно, будто вспоминая вслух, — я тут прокрутила в голове один вечер. Мы тогда сидели у вас на кухне. Ты плакала и жаловалась, что Виктор почти перестал звонить. Это было двенадцатого сентября. За два дня до того, как он ушёл от тебя. Ты сказала, что он стал чужим, холодным. Так ведь?
Она едва заметно вздрогнула. Почти незаметно, но я уловила.
— Какой ещё Виктор? — Ольга нахмурилась, стараясь изобразить недоумение. — Ты вообще о чём? Зачем ты сейчас вытаскиваешь какие-то старые разговоры?
— А Михаила ты помнишь? — продолжила я тем же ровным голосом. — Лучший друг Виктора. Высокий такой, с татуировкой на предплечье. Ты показывала мне их совместный снимок из Турции. Говорила, что он Виктору почти как брат. Ты была с Михаилом. В тот самый отпуск. Правда, Ольга?
Краска пошла у неё от шеи к лицу. Сначала покраснела кожа под подбородком, потом вспыхнули щёки. Она откинулась на спинку дивана и так стиснула платочек, что пальцы побелели.
— Ты сюда зачем явилась? — теперь её голос дрожал уже не от слёз. От злости. — Хочешь извиниться — извиняйся. Не хочешь — забирай свой конверт и проваливай. Мам, выгони её отсюда, пожалуйста.
Светлана Павловна резко поднялась и подошла ко мне почти вплотную.
— Ирина, я предупреждаю тебя в последний раз, — прошипела она. — Немедленно прекрати этот бред и не позорь наш дом. Либо сейчас становишься на колени и просишь прощения, либо я звоню Дмитрию и говорю, что ты устроила у нас скандал. Ты меня поняла?
Я даже головы в её сторону не повернула. Всё моё внимание было приковано к Ольге. Я видела, как она закипает. Как внутри у неё уже поднимается пар, как у чайника, который вот-вот сорвётся со свистом. Оставалось совсем немного.
— А потом ты позвонила Наталье, — сказала я ещё тише. — Вечером пятнадцатого. И сказала ей: «Я лучше умру, чем кто-то узнает, что меня бросили. Надо срочно что-нибудь придумать». И ты придумала. Знаешь, Ольга, меня больше всего поразила даже не твоя ложь. Меня поразило, что ты заранее была уверена: брат всё проглотит. Потому что он всегда тебе верил. Да?
Она не сдержалась.
Ольга вскочила с дивана так резко, что декоративная подушка съехала на пол. Сделала шаг ко мне, почти ткнулась лицом в лицо. Светлана Павловна попыталась перехватить её за руку, но дочь с такой силой оттолкнула мать, что та рухнула обратно в кресло.
— Да, а если и так?! — сорвалась Ольга на крик.
И в этот миг маска окончательно слетела. Передо мной стояла не несчастная жертва, не хрупкая обиженная женщина, а капризная девочка, привыкшая, что мир обязан подстраиваться под неё и что никто не имеет права выводить её на чистую воду.
— Да, он меня бросил! Да, я была с его идиотским другом! Да, я всё это придумала! Но виновата всё равно ты! Кто просил тебя отказывать мне с таким лицом, будто я попрошайка какая-то? Надо было улыбнуться, дать, сколько просят, и молчать! А ты решила характер показывать, рассказывать про вашу ипотеку, про какие-то правила! Я ему сестра! Родная! По крови! А ты никто! Чужая была и чужой останешься! Он мне должен! С детства мама говорила, что я младшая, что мне можно больше! А потом появилась ты и начала всё портить своими дурацкими принципами! Ну соврала я ему, и что?! Тридцать шесть лет он мне верил! И дальше поверит! А ты всё равно останешься ни с чем!
Светлана Павловна метнулась к ней, вцепилась в плечо и зашептала прямо в ухо:
— Ольга, замолчи! Что ты творишь?!
Но было уже поздно.
Всё прозвучало. Каждая фраза. Каждый выкрик. Каждое признание. Диктофон в моей сумке ловил это так чётко, словно ждал именно этого момента. И её «он мне должен» прозвенело всего один раз — зато в самую точку, резко, как удар по стеклу.
Я медленно отступила к двери. Конверт с нарезанной бумагой так и остался лежать на столе. Они даже не обратили на него внимания. Слишком заняты были тем, что пытались удержать рассыпающуюся ложь.
У самого порога я остановилась, но не обернулась.
— Вы правда думаете, что Дмитрий простит вам такое? — спросила я тихо. — Когда узнает, что три месяца вы обе крутили им, как марионеткой, только потому, что твоя дочь не смогла пережить обычное расставание?
Ольга уже немного пришла в себя и попыталась вернуть прежний жалобный тон, но уверенности в её голосе больше не было.
— Он никогда ничего не узнает! — выкрикнула она мне вслед. — А если узнает, всё равно решит, что ты врёшь от злости.