— Ничего, — выдавила я наконец. — Просто прошу быть тише.
Я заметила, как в глазах Даниила мелькнуло что-то настороженное, почти взрослое, и внутри у меня неприятно сжалось. В тот момент надо было уже не юлить, не прикрываться бытовыми мелочами, а прямо сказать сыну всю правду. Но я испугалась. Испугалась, что одно честное слово развалит тот шаткий покой, который ещё держался в нашем доме.
Вечером во вторник я вернулась почти к десяти. Едва открыла дверь, сразу увидела в прихожей большую спортивную сумку Даниила, туго набитый рюкзак и ящик с инструментами.
Сам он стоял у себя в комнате спиной ко мне и торопливо сматывал зарядные провода.
— Ты куда это собрался в такое время? — спросила я, и губы у меня будто онемели.
— К Марку, — не оборачиваясь, ответил он. — У него в общежитии при политехе сейчас есть свободное место. Поживу там, пока не найду комнату или квартиру.
— С чего ты вообще взял, что тебе надо что-то искать?
Даниил повернулся. Лицо у него было спокойное до странности, только уши пылали.
— Константин Павлович сказал. Я днём заезжал за конспектами, а он оказался дома. Объяснил, что комната понадобится ему до конца месяца. И добавил, что ты всё давно знаешь, просто не можешь решиться мне сказать, потому что тебе меня жалко.
Эти слова будто повисли между нами тяжёлым комом.
— Я решилась, Даниил! — почти вскрикнула я. — Ещё в воскресенье сказала ему, что этого не будет. Я сказала «нет».
— А утром ты говорила мне про тишину, — тихо напомнил он.
И мне нечего было ответить. Моя попытка «смягчить» правду обернулась против меня самой.
— Мам, только не надо сцен, — устало сказал Даниил. — Я на него не злюсь. Квартира его, как ни крути. Я злюсь на тебя. Потому что ты обращаешься со мной так, будто я маленький и ничего не понимаю. А я ведь всегда вижу, когда ты врёшь. Позвоню, как доберусь и устроюсь.
Он коротко обнял меня одной рукой, подхватил рюкзак и вышел. В прихожей щёлкнул замок.
Я толкнула дверь в гостиную. Константин полулежал на диване, будто ничего особенного не случилось.
— Ты сделал это за моей спиной, — сказала я глухо. — Пока меня не было дома.
— Я его не выгонял, — ровно ответил он. — Мы поговорили нормально, по-взрослому. Он сам всё понял.
— Ты выставил меня трусихой!
Следующие два дня мы существовали рядом, как посторонние соседи в коммунальной квартире. Если и обменивались словами, то только самыми необходимыми: «передай хлеб», «спасибо», «закрой окно».
Даниилу я звонила каждый вечер. Он отвечал одинаково спокойным голосом:
— Всё нормально, мам.
И от этой ровности мне становилось ещё тревожнее.
В пятницу вечером я встретила в лифте Валентину Юрьевну с четвёртого этажа. Она поздоровалась, но посмотрела на меня как-то пристально, будто примерялась, стоит ли задавать вопрос.
— Ириночка, а вы автолюльку где храните? — вдруг спросила она. — В тамбуре я что-то не видела.
— Какую автолюльку? — не сразу поняла я.
— Ну как же. В прошлую субботу Константин Павлович приезжал с девушкой на такси. Помогал ей сумки заносить, потом люльку с малышом доставал. Девочка худенькая такая, совсем молоденькая, а глаза — прямо его. Я ещё подумала: наверное, дочь с внуком приехала погостить…
Я заставила себя улыбнуться, хотя лицо словно свело.
— Да, племянница заезжала, — произнесла я первое, что пришло в голову.
Двери лифта закрылись.
В ту самую субботу я с утра уехала к подруге на юбилей и вернулась уже поздно. Константин тогда лежал на диване, жаловался, что весь день провёл один и ужасно скучал.
О его дочери Светлане я знала совсем немного. Четыре года назад, на нашей тихой свадьбе, она вдруг поднялась прямо посреди тоста, швырнула на стол салфетку, назвала меня дрянью и выбежала из ресторана.
Через неделю Константин сухо сообщил:
— Мы с ней не общаемся. Давай больше не возвращаться к этой теме.
В субботу утром я поехала к Даниилу. Общежитие встретило меня резким запахом хлорки, мокрых тряпок и дешёвого порошка.
Мы вышли во двор и купили в киоске горячую шаурму. Даниил ел быстро, почти жадно, а я смотрела на его обветренные красные руки и чувствовала, как у меня щемит сердце.
— Он тогда ещё что-нибудь сказал? — спросила я тихо. — Кроме того, что я тебя якобы жалею.
Даниил перестал жевать.
— Сказал, что комната нужна не ему, — нехотя произнёс он. — Я сначала решил, что он хочет там кабинет сделать. Потом подумал… может, у вас… ну… — сын смутился и отвёл взгляд. — В общем, решил, что ты беременна, а вы не знаете, как мне об этом сказать. Он ведь сказал прямо: «Комната нужна срочно. Не для меня и не для матери».
Я коротко усмехнулась, но веселья в этом звуке не было. Значит, место освобождали для кого-то третьего.
Перед глазами сразу возникла девушка с младенцем, о которой рассказала соседка, и меня почти замутило от внезапной догадки.
В воскресенье утром я затеяла уборку и вспомнила, что зимние ботинки Даниила остались в кладовке на застеклённой лоджии. Константин с утра уехал в гараж.
Ботинки нашлись в самом дальнем углу. Я отодвинула старые запылённые лыжи — и застыла.
За ними стояла широкая плоская коробка из плотного картона. На глянцевой картинке была изображена детская кроватка-трансформер. Рядом лежал объёмный пакет, из которого виднелось байковое одеяльце, а сверху — пачка подгузников с крупной цифрой «5».
К коробке был приклеен чек. Дата — второе октября. За три дня до того вечера, когда Константин положил ключи на стол.