— Артём тебя из полной ямы вытащил! Без него ты никто, слышишь? Пустое место!
Роман произнёс это прямо в микрофон. Ведущий только успел передать ему слово, гости уже подняли бокалы, ожидая привычного «спасибо всем, кто пришёл», а юбиляр вдруг повернулся к нашему концу стола и выставил в мою сторону палец с тяжёлым золотым кольцом.
Кто-то прыснул. Сейчас уже не вспомню, кто именно начал; кажется, один из его монтажников. Они устроились компанией у окна и с первых минут праздника налегали на алкоголь быстрее остальных. За первым смешком последовали ещё два. Потом в зале повисла тишина.
Артём не смотрел на меня. Он уткнулся взглядом в тарелку.
За несколько минут до этого Роман ходил между столами с бутылкой коньяка. Остановился у меня за спиной, опустил ладонь мне на плечо. Я сказала негромко, так, чтобы услышал только он:
— С юбилеем, Роман. И заодно напоминаю: просрочка уже восемнадцать дней.
Он фыркнул, похлопал меня по плечу — именно так хлопают лошадь по крупу, — и двинулся дальше. А затем взял микрофон.
Я поднялась. Ножки стула с резким скрежетом проехали по плитке, и даже официантка возле двери обернулась.
— Не пустое место, Роман, — произнесла я достаточно громко, без всякой аппаратуры. — Двести восемьдесят тысяч гривен. Именно столько ты должен мне с тридцать первого августа. По расписке.
У ведущего на шее съехала набок бабочка. Она держалась на резинке и весь вечер ползла куда-то в сторону, он то и дело поправлял её. Почему-то в тот момент я смотрела именно на эту перекошенную бабочку, а не на деверя.
— Вот! — Роман широко развёл руками, и микрофон мерзко взвизгнул. — Все слышали? Родне деньгами в лицо тычет. На юбилее! Порода сразу видна. Человека можно из барака вытащить, а барак из человека — никогда.
Наталья Павловна, его мать, сидела рядом и тянула его за рукав пиджака. Хотела остановить или, наоборот, подзадоривала — я так и не поняла. При этом смотрела она не на сына, а на меня.
— Оксана, сядь, — сказал Артём, даже головы не подняв.
Я сняла с вешалки у входа куртку и вышла. Артём за мной не пошёл.
Деньги Роман попросил в начале июня. Вечером заявился к нам домой, уселся на кухонную табуретку, которая под ним всегда жалобно скрипела, и сообщил, что у него срочный заказ: коттеджный посёлок, застройщик, сорок окон, профиль нужно закупать немедленно, а банк кредит не одобрил.
На моём счёте тогда было триста двадцать пять тысяч гривен. Я собирала их три года — на фрезерный станок для своей лаборатории, чтобы делать циркониевые коронки самой, а не возить заготовки в другой город.
Артём глядел на меня так, как пёс у магазина смотрит на закрытую дверь.
— Это же Роман, Оксан. Он вернёт.
Я согласилась. Но поставила условие: расписка, написанная от руки, и перевод с моего счёта на его карту. Никаких наличных. Роман пыхтел, выводя строки. Слово «обязуюсь» он зачеркнул и переписал два раза.
— Расписку с родного брата мужа требуешь, — буркнул он тогда. — Ну ты и даёшь.
— Не с брата мужа, а с должника, — ответила я. — Деньги мои.
С юбилея Артём вернулся уже за полночь, ближе ко второму часу. Я сидела в прихожей на пуфе, в куртке, так и не разувшись.
— Ты его унизила, — сказал он, едва переступив порог. — Человеку пятьдесят лет. И всё это при матери.
— А он меня не унизил?
— Он был пьян.
— Он и трезвый думает точно так же. И ты это прекрасно знаешь.
Самое противное — Роман насчёт бедности не выдумал. Я действительно выросла в посёлке у станции, в старом бараке на восемь семей, с одной уборной на весь коридор. Мама мыла полы в депо. Сапоги мне покупали на два размера больше, «на вырост», а я забивала носки газетами, чтобы они не слетали.
Когда я вошла в их семью, мне было двадцать шесть. Я уже работала зубным техником в городской поликлинике и снимала комнату. На первом же семейном обеде Наталья Павловна поинтересовалась, есть ли у моей матери хоть какая-нибудь собственность. Я ответила: комната в бараке. Она кивнула так, будто другого и не ожидала.
С тех пор у них закрепилась удобная версия: Артём меня спас. Артём, у которого к свадьбе были только старенький отцовский «Ланос» и диван в родительской квартире.
Первый взнос за нашу двухкомнатную квартиру внесла я — из денег, заработанных ночными частными заказами. И кредит последние шесть лет, вплоть до полного закрытия прошлой весной, тянула тоже я, уже после того как открыла собственную лабораторию. Артём это знает. Роман, думаю, тоже. Просто всем проще делать вид, будто было иначе.
— Как у него сейчас с деньгами, Артём? — спросила я. — Банкет на сорок человек, ведущий с бабочкой. Это называется тяжело?
Он снял один ботинок, а со вторым возился подозрительно долго.
— У него правда проблемы. Не лезь.
— Я не лезу. Я жду свои деньги. Поговори с ним. Даю неделю, потом буду разговаривать сама.
— Оксан. Мы же не чужие люди.
— Именно. Чужому я бы такую сумму не дала.
Он ушёл в спальню. На полке возле зеркала лежал его пропуск от фирмы Романа, с фотографией десятилетней давности, где Артём ещё был с усами.