Он бросил быстрый взгляд в сторону зала. Там по-прежнему никого не было, и, убедившись, что посторонние уши не услышат, Андрей сразу заговорил тише, почти примирительно:
— Я взял красивую семейную вещь для общего оформления. Приедут из района, увидят, что всё сделано достойно. Если Ирина Павловна посчитает нужным, потом подпись уточним. А ты снова раздуваешь пустяк и выставляешь меня виноватым.
Я молча сняла карточку, повернула её чистой стороной и карандашом вывела имена бабушки и мамы. Андрей резко выдернул листок у меня из пальцев, скомкал и засунул себе в карман. Получилось так порывисто, почти по-мальчишески, что он сам на секунду растерялся. Но вместо того чтобы извиниться, процедил, будто я позорю его накануне важного мероприятия.
В этот момент в дверном проёме показалась Ольга Сергеевна. Ей было семьдесят девять, передвигалась она с тяжёлой тростью и терпеть не могла её сухой громкий стук по полу. Свекровь окинула нас взглядом, задержалась глазами на рушнике и назвала сына полным именем — Андреем Аркадьевичем. Так она говорила с ним только в тех случаях, когда хотела вернуть его в состояние провинившегося школьника.
— Эта вещь оказалась в нашем доме уже после вашей свадьбы, — произнесла она ровно. — Светлана передала её Наталье, а не фамилии Кругловых. Если уж ты взялся рассказывать о семье, научись называть людей по именам, а не присваивать себе чужую работу.
Андрей развёл руками, всем видом показывая, что на него набросились сразу с двух сторон.
— Мама, ну и ты туда же? Я делаю вечер про общие корни, а вы устроили делёжку полотенца. Давайте ещё выясним, кому принадлежит воздух над сценой.
— Воздух можешь оставить себе, — сухо отозвалась Ольга Сергеевна. — А рушник отдай Наталье.
Я думала, что хотя бы при матери Андрей уступит спокойно. Он и правда снял рушник, но свернул его так туго, будто хотел наказать ткань, и почти сунул мне в руки. Затем объявил, что на общую семейную фотографию мы придём без него. В ту минуту я решила, что это сказано от злости. Только потом поняла: он уже тогда собирался оставить мою часть семьи за пределами кадра.
Старые плёнки
Ирина Павловна занималась подготовкой выставки давно, не одну неделю. Ещё заранее она предупредила всех участников: на вечере будут не только нарядные портреты, где люди стоят ровно и улыбаются в объектив. Она хотела показать и то, что обычно остаётся за кадром: руки в земле, дворы, рабочие столы, подготовку, лица тех, кто не привык быть главным героем снимка. Андрей сам поддержал эту идею на собрании. Ему особенно понравилось выражение «изнанка семейной памяти», и он потом три раза повторил его в микрофон, проверяя, насколько солидно оно звучит.
Ко мне Ирина Павловна пришла с коробкой старых негативов. Их передала ей Ольга Сергеевна. На одном кадре, снятом больше тридцати лет назад, моя бабушка Тамара и свекровь стояли возле того самого забора, где теперь разросся мой хрен. Бабушка держала в руках пучок корней, Ольга Сергеевна опиралась на лопату, а между ними молодой Андрей высовывал язык фотографу. На другом снимке, сделанном спустя год, мы с Андреем уже были молодожёнами и сажали тонкие корешки вдоль сада. На мне висела его старая куртка, а он был в белой рубашке и всё время отдёргивал рукава, боясь испачкать ткань.
— Снимки замечательные, — сказала Ирина Павловна, рассматривая плёнку на свет. — Настоящие. Я поставлю их рядом с нынешними фотографиями. Получится один и тот же участок, только через три поколения.
— Андрею это не понравится, — предупредила я.
— Он утвердил программу, — спокойно ответила она. — Там чёрным по белому написано: старые и новые фотографии, история предмета или растения, рабочая съёмка. Я не собираю материалы для семейного разбирательства. Но если вы не хотите участвовать, скажите сейчас, и я уберу вашу линию полностью.
Я долго вглядывалась в молодого Андрея на снимке. Тогда он не смущался ни моей бабушки, ни чужой старой куртки, ни земли на коленях. Ему было двадцать шесть, мне — двадцать три. Мы оба верили, что бедность — это тесный, но временный коридор, по которому мы пройдём вместе и выйдем куда-то к свету. Потом в доме появились вещи, стены окрепли, быт стал удобнее, а Андрей почему-то начал бояться, что кто-нибудь вспомнит его до хорошего костюма.
— Оставляйте, — наконец сказала я. — Только подпишите всех по именам. И меня не надо ставить в центр. Эта история не обо мне одной.
Ирина Павловна кивнула. Она не стала уверять, что Андрей обязательно всё поймёт, и не произнесла привычного: правда, мол, всех лечит. Именно поэтому я ей и верила.
Накануне съёмки
Фотографироваться договорились в субботу после обеда. Утром я собиралась только сполоснуть инструменты и проверить ящики. Платье уже висело в комнате, ботинки стояли возле печи, а на столе лежала записка, написанная крупными буквами: «В два быть у Кругловых». Я специально оставила её на виду, чтобы Андрей потом не получил возможности сказать, будто он меня предупреждал, а я опять всё пропустила мимо ушей.
Около половины десятого прибежала Валентина Юрьевна с Нижней улицы. Утром коммунальщики отметили место аварийной раскопки: водопроводная труба шла прямо под её старой посадкой хрена. В понедельник туда должна была зайти техника. Спасти корни можно было только за выходные.
— Я бы сама, Наталья, честное слово, — задыхаясь, говорила она, хватаясь за бок. — Да спина совсем не даёт наклоняться. Там посадка ещё от моей матери осталась. Я не из-за приправы прошу. Хоть несколько крепких корней бы сохранить.
Я посмотрела на часы. До двух было больше четырёх часов. Участок у неё небольшой, работа казалась посильной. Я позвонила Андрею, сказала, куда иду, и пообещала вернуться к часу. Он какое-то время молчал, а потом протянул своё раздражённое «тюу-тюу-тюу-тюу» — так он всегда реагировал на чужие просьбы, если они ломали его расписание.
— Конечно, в Володарке без тебя ни один корень из земли не вынут, — сказал он. — Ладно, спасай посёлок. Только к половине второго будь у мамы. Переодетая и с нормальными руками.
У Валентины Юрьевны уже собрались Виктор, Лариса Николаевна и Юлия Ивановна. Мы взялись за дело без лишних разговоров. Сначала срезали пожелтевшую ботву, оставляя короткие черешки, потом обкапывали посадку широким кругом, чтобы не перерубить основные корни. После ночного дождя земля была тяжёлой, липла к лопатам и не хотела отставать. Толстые целые корни мы складывали под навес, тонкие отростки — отдельно.
— Для хранения не мойте, — напомнила я Валентине Юрьевне. — Пусть немного обсохнут сверху, рыхлую землю просто стряхните. Потом уложите в ящик с чуть влажным песком. В погребе держите в прохладе, только не рядом с овощами, которые начали портиться. А когда понадобится для соуса, тогда и отмоете сколько нужно.
Виктор, услышав слово «соус», тут же объявил, что готов прямо сейчас провести проверку качества. Юлия Ивановна без жалости вручила ему небольшой кусок свежего корня. Он откусил с размахом, пару секунд сохранял мужественное выражение лица, затем исчез за сараем и вернулся уже с красными глазами.
— Хороший, — прохрипел он. — Даже прошлое вспомнил.
— Какое именно? — поинтересовалась Лариса Николаевна.
— Все свои ошибки одновременно.
Мы действительно успели бы закончить вовремя, если бы под старой грядкой не обнаружился плотный спутанный пласт корней. Валентина Юрьевна увидела тонкий светлый отросток и сказала, что эту жилку, возможно, сажала ещё её мать. Конечно, она не могла знать, тот ли это самый корень или уже потомок в десятом поколении. Но попросила не рубить его лопатой. Я опустилась на колени и стала выбирать землю руками. Виктор расширил яму сбоку, а Лариса Николаевна принесла сухую доску и подсунула мне под колени, чтобы я не сидела прямо в грязи.
К половине первого всё было сделано. Под навесом стояли три ящика, посадочные корни лежали отдельными пучками, перевязанные шпагатом. Я бросилась домой, быстро вымыла голову, переоделась и уже натягивала колготки, когда зазвонил телефон. Валентина Юрьевна вспомнила, что один ящик остался у калитки, а с неба снова начал сыпать дождь. Если корни промокнут, а потом их просто спустят в погреб, они могут загнить.
Я могла попросить кого-нибудь другого. Могла решить, что пожилая женщина как-нибудь справится сама. Могла хотя бы один раз выбрать фотографию, а не чужую срочную работу. Я стояла посреди комнаты в одном чулке и спорила с собой так сердито, что самой от себя стало тошно. Андрей ждёт. Я обещала. Он не виноват, что трубу проложили под чужой грядкой.
А потом вспомнилось, как Валентина Юрьевна сказала: «материнский корень». Я натянула второй чулок, поверх платья накинула рабочую куртку и побежала через два двора. Ящик оказался тяжёлым. Пока мы перетаскивали его под навес, на подол попала земля. Я попыталась стереть пятно мокрой травой, но только размазала его в тонкую серую полосу.
К дому Кругловых я подошла без десяти два. Андрей сначала посмотрел на часы, потом на мои руки, потом на платье. После этого и произошла та сцена у скамьи.
Пустое место
После одиночной съёмки Андрей за мной не пошёл. Он остался возле Ирины Павловны, стал обсуждать с ней ракурс, а потом попросил сфотографировать его у яблони, на крыльце и рядом с отцовским велосипедом. Ирина Павловна сделала несколько кадров, но сразу предупредила: выставка не задумывалась как личное портфолио ведущего.
На летней кухне никто не стал спрашивать, почему я вернулась одна. И это оказалось хуже любых прямых вопросов. Лариса Николаевна молча подвинула мне табурет, Юлия Ивановна поставила передо мной таз с корнями, а Виктор снял со стены старый фартук и с торжественным видом предложил уберечь моё платье для районной культуры.
Я рассмеялась слишком громко, почти неестественно. Потом взяла нож и принялась счищать тонкие боковые волоски с тех корней, которые предназначались для переработки.
— Не кромсай всё подряд, — остановила меня Валентина Юрьевна. — Вот эти два отложи. Смотри, ровные, крепкие, без тёмных пятен. Весной посадим их на новом месте.
Она говорила про хрен, но мне послышалось совсем другое. В последние годы я почему-то считала сохранением семьи любое своё молчание, после которого ужин оставался на столе, двери не хлопали, и никто не уходил ночевать к родне. Может быть, на самом деле я берегла не семью, а удобное место для Андрея.
— Я ведь обещала ему прийти чистой, — сказала я.