— Мне неловко от того, что ты моя жена, — резко бросил Андрей и коротким движением расправил полы пиджака. — Ирина Павловна, фотографируйте меня без неё. Пока Наталья соизволит привести себя в приличный вид, солнце уже спрячется.
Он направился к резной лавке, которую специально вынесли к старому родительскому дому, и уселся точно по центру, словно заранее примерял место на парадном портрете. Рядом с ним осталось пустое пространство. Я стояла у калитки в чистом платье, на которое впопыхах набросила рабочую куртку. По нижнему краю юбки тянулась тёмная полоска влажной земли, а от ладоней так густо пахло хреном, что ни мыло, ни лимонная кожура не смогли до конца перебить этот резкий запах.
Фотограф Ирина Павловна опустила фотоаппарат и посмотрела на Андрея поверх очков.
— Андрей, семейный снимок, где человек сидит один, называется просто портретом. Я, конечно, могу сделать кадр, но потом пустое место рядом с вами не пририсую. Решайте сразу, свет и правда уходит.
— Значит, делайте портрет, — отрезал он. — А семейную фотографию как-нибудь потом устроим, когда моя жена вспомнит, что она не только работница на грядках.
За забором кто-то перестал шуршать граблями по опавшей листве. В Володарке люди умели не подслушивать так сосредоточенно, что в тишине начинало слышаться даже чужое дыхание. Я медленно сняла куртку, аккуратно сложила её на скамейку возле калитки и взглянула на платье. Земля почти не въелась — её можно было стряхнуть одним движением. Андрей это видел не хуже меня. Дело было вовсе не в грязной полоске.
— Снимайте его, Ирина Павловна, — сказала я ровно. — Если человек так усердно добивался одиночества, не стоит портить ему снимок присутствием жены.
Я развернулась и пошла к летней кухне, где женщины перебирали выкопанные корни. За моей спиной щёлкнул затвор. Потом ещё раз. И ещё. Каждый сухой щелчок звучал так, будто тридцать два года нашего брака раскладывали на аккуратные доказательства: вот муж, вот оставленное для кого-то место, вот жена, которую попросили не мешать красивому кадру.
Выставка о корнях
За две недели до того дня никто ещё не собирался никого обижать и тем более выставлять на посмешище. В Доме культуры готовили осенний вечер под названием «Люди и корни». Это название придумала Ирина Павловна — бывшая учительница рисования, которая после пенсии купила себе хороший фотоаппарат и неожиданно стала главным хранителем памяти всей Володарки. Она ходила по домам, сканировала старые фотографии, записывала фамилии, даты, истории и сердито ворчала, если ей приносили снимок, где ножницами был вырезан неугодный родственник.
Задумка казалась простой и даже трогательной. Каждая семья должна была выбрать старую фотографию, рассказать, кто на ней запечатлён, а потом сняться в том же месте или хотя бы с той же вещью. Не для конкурса нарядов и не для того, чтобы показать, у кого занавески богаче. Ирина хотела напомнить людям, что от семьи остаётся не праздничный пиджак и не красивая поза, а память о тех руках, на которых держался дом.
Андрей загорелся этой идеей раньше всех. Он заведовал хозяйственной частью в районной библиотеке, но давно мечтал не о ключах, лампочках и списках инвентаря, а о сцене. Ему нравилось выходить к микрофону, выдерживать паузу перед шуткой и слышать, как зал оживает именно тогда, когда он этого ждёт. На осенний вечер обещал приехать руководитель районного отдела культуры, и Андрей сразу решил: вот он, удобный случай показать себя и получить постоянное место ведущего на районных мероприятиях.
— Нам нужен приличный семейный снимок, — объявил он однажды за ужином. — Не возле сарая и не с ведром в руках. Сядем у дома родителей: мама посередине, мы по бокам. Я достану отцовский пиджак, ты наденешь серое платье. Только, Наталья, без твоей привычки прибегать в последнюю секунду прямо с огорода.
Мне было пятьдесят пять. Андрею — пятьдесят восемь. За столько лет он мог бы давно понять: я не мчалась на грядки ради удовольствия испачкаться перед выходом. За старым садом у меня росли двенадцать длинных рядов хрена, и в конце сентября половина Володарки вдруг вспоминала о них почти одновременно. Одним требовались крепкие корни для солений. Другим — тонкие боковые отростки на посадку. Третьи приходили не столько за хреном, сколько за советом: как выкопать его так, чтобы потом десять лет не собирать по всему участку упрямые побеги.
— Я успею, — ответила я. — Но если уж снимок семейный, пусть он будет и про мою семью тоже. Возьмём мамин вышитый рушник. Его ещё бабушка Тамара делала.
Андрей скривился не сразу. Сначала отломил кусок хлеба, провёл им по тарелке, собирая остатки подливы, потом почему-то положил хлеб обратно.
— У тебя опять всё к земле и грядкам сводится, — сказал он. — На фотографии должен быть один ясный смысл, а не склад всех родственников подряд. Дом отца, лавка отца, пиджак отца. Твой рушник тут каким боком?
— Моим, — сказала я. — Я ведь твоя жена.
Он рассмеялся и назвал мой ответ женской арифметикой. Тогда это ещё не прозвучало по-настоящему зло. Почти шутка. Я даже улыбнулась — не потому, что мне стало смешно, а потому, что за тридцать два года женщина привыкает беречь силы. Не каждую занозу нужно выковыривать иглой в ту же минуту.
Что остаётся в земле
На следующий день мы копали хрен у Виктора и Ларисы Николаевны. Когда-то они посадили пару кустов вдоль забора, а через шесть лет выяснили, что забор уже не защищает участок от хрена — скорее хрен охраняет от всего остального захваченные им владения. Виктор воткнул лопату слишком близко к розетке листьев, перерубил корень на три куска и с гордостью заявил, что ускорил размножение.
— Ещё раз так ускоришь, — предупредила Лариса Николаевна, — весной он у тебя уже в спальне полезет. Через фундамент пробьётся. Наталья, покажи этому великому агроному, где надо копать.
Я отступила от листьев подальше, загнала лопату глубже, поддела землю и вытянула длинный корень почти целиком. После холодных ночей ботва уже желтела, сок уходил вниз, и мякоть становилась плотной, острой, по-настоящему осенней. Толстые, ровные корни мы складывали отдельно — для кухни и зимнего хранения. Тонкие боковые отростки, примерно с карандаш толщиной, тоже не выбрасывали: их можно было нарезать на посадочный материал и сохранить до весны.
— Только не перепутайте верх с низом, — объясняла я Виктору. — Сверху срезайте прямо, снизу — наискось. Весной сразу поймёте, какой стороной сажать. И обрезки в компост не бросайте, если не хотите потом получить бесплатную плантацию на всех грядках сразу.
Виктор посмотрел на горсть тонких корешков и предложил разнести их врагам. Лариса Николаевна заметила, что враги у него закончатся гораздо быстрее, чем хрен. Мы смеялись, пока Юлия Ивановна не принесла в решете печёную картошку и не поинтересовалась, почему взрослые люди снова веселятся над овощем, название которого так удобно вставлять почти в любую семейную ссору.
Разговор сам собой перешёл к выставке. В Володарке так случалось постоянно: начинали с погоды или сроков уборки, через несколько минут уже обсуждали детей, долги, характеры и обиды, а к концу беседы кто-нибудь непременно уходил домой с чужой лопатой, новым рецептом и твёрдым решением что-то изменить.
Лариса Николаевна выслушала мой рассказ о будущем семейном снимке и спросила:
— А почему род Андрея спокойно помещается в один пиджак, а твой — даже краешком рушника не может войти? Ты только не спорь сразу. Сначала сама пойми: он твоих женщин стесняется или боится, что рядом с ними его собственная история покажется меньше?
Мне стало обидно. Не на неё — на точность вопроса. Мою бабушку Тамару в Володарке многие ещё помнили. После большого весеннего разлива она раздавала соседям уцелевшие корни и семенной картофель, хотя у самой запасов почти не осталось. Мама Светлана тридцать лет проработала в школьной столовой и была уверена: ребёнок не должен уходить с уроков голодным только потому, что родители забыли сдать деньги. У нас не было ни громких должностей, ни строгих мужских портретов в рамках. Зато были женщины, которые лучшую часть урожая оставляли не себе.
— Андрей никого не стыдится, — сказала я, хотя прозвучало это не так уверенно, как хотелось. — Ему нужен красивый, аккуратный рассказ для начальства. А в аккуратных рассказах живым людям всегда тесно.
Юлия Ивановна очистила картофелину, подула на горячую мякоть и заметила, что в её семье аккуратным был разве что почерк покойного деда, а всё остальное всю жизнь росло куда хотело. Потом она протянула мне половину картошки и велела не бросаться защищать мужа быстрее, чем он сам успевает объяснить свои поступки.
Чужой рушник
Через три дня я увидела мамин рушник на сцене Дома культуры. Он лежал на столе под старым чугунным утюгом, а рядом была поставлена карточка: «Предметы семьи Кругловых». Кругловыми были Андрей, его мать Ольга Сергеевна и все мужчины с чёрно-белых фотографий, развешанных на стенде. Моя бабушка носила фамилию Нестерова. Мама — тоже. Я сохранила эту фамилию второй частью своей двойной, но Андрей почти никогда не произносил её вслух, будто она была лишней припиской.
Он стоял на стремянке и поправлял тканевый задник. Когда увидел меня, даже обрадовался — решил, наверное, что я пришла помогать.
— Спустись, — попросила я. — Убери рушник с этой карточки. Или подпиши, кто его вышивал.
Андрей не торопился. Сначала закрепил угол, потом отошёл взглядом, проверил, ровно ли натянута ткань, и только после этого слез со стремянки.
— Наталья, не начинай, — сказал он устало. — На карточке не родословная до седьмого колена, а название семьи, которая участвует в выставке. Мы с тобой Кругловы, значит, всё написано правильно.
— Я Нестерова-Круглова, — ответила я. — Этот рушник вышивала Тамара Нестерова для своей дочери Светланы. Ни твой отец, ни твой дед к нему не имели никакого отношения. Ты достал его из моего шкафа, даже не спросив меня.