— Шампанского, между прочим, — добавила Светлана Юрьевна, уже не сдерживая накопившегося раздражения. — И сказал тогда: «Наутро пригодится, опохмелиться». Это были твои слова, Аркадий, не мои.
За дверью повисла пауза. Теперь она длилась дольше прежних, словно Аркадий стоял там, нахмурившись, и лихорадочно искал, чем бы отбиться.
— Ну… было такое, — наконец отозвался он, но прежней самоуверенности в голосе уже не слышалось. — Только я же потом вроде как извинился.
— Нет, ты не извинялся, — жёстко ответила Светлана Юрьевна. — Ты тогда заявил, что мы обязаны войти в твоё положение, потому что тебе одному трудно, семьи нет, денег на нормальную еду тоже нет.
— А разве это неправда?! — мгновенно вскинулся он за дверью. — Вам-то легко рассуждать! Пенсии у вас приличные, квартира своя, машина под окнами. А у меня что? Один, как палец. Ни близких, ни хозяйства, ни поддержки.
Андрей Павлович едва заметно вздрогнул. Светлана Юрьевна уловила это сразу: в его взгляде снова мелькнуло то самое мягкое, опасное сочувствие, на котором Аркадий столько лет умел играть безошибочно.
— Андрей, — тихо произнесла она, обращаясь уже не к двери, а только к мужу, — не ведись. Он каждый раз так делает, когда понимает, что его не собираются впускать. Сразу начинает рассказывать, как ему плохо живётся, чтобы мы почувствовали себя виноватыми.
— Но ведь он и правда один, — почти шёпотом сказал Андрей Павлович. — Может, человеку действительно тяжело.
— Тяжело, — согласилась Светлана Юрьевна, тоже понизив голос. — Я не спорю. Только это не даёт ему права годами питаться за нашим столом. Пенсия у него тоже есть. Да, меньше нашей, но она есть. Просто он тратит её как попало, а есть привык приходить к нам.
Она вдруг вспомнила, как однажды случайно услышала от общей знакомой: Аркадий частенько сидит в кафе неподалёку, берёт кофе, пирожные, иногда ещё что-нибудь сладкое, а потом рассказывает всем, что на продукты у него не хватает. Тогда эта новость больно задела Светлану Юрьевну. Она даже несколько дней ходила с тяжестью внутри, но так и не решилась сказать ему об этом прямо. Не хотела выглядеть мелочной, подозрительной, жадной.
Тем временем за дверью Аркадий снова заговорил. Теперь в его голосе появилась настойчивость, почти приказной нажим.
— Светлана, ну открой уже. Я же правда голодный. У меня со вчерашнего дня во рту ни крошки не было, честное слово.
На мгновение Светлана Юрьевна дрогнула. А вдруг он не преувеличивает? Вдруг человек и вправду сидит без еды?
Но тут же мысленно одёрнула себя. Сколько раз она уже слышала такие жалобные признания? И сколько раз потом выяснялось, что всё было сильно приукрашено, если не придумано вовсе.
— Аркадий, — произнесла она через дверь, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо, — если тебе нечего есть, я соберу тебе пакет продуктов. Возьмёшь домой и спокойно поужинаешь у себя. Но к нашему столу сегодня мы тебя не приглашаем.
Снаружи наступила короткая тишина. Потом раздался сухой, обиженный смешок.
— Ах, вот как. Значит, решила подачку мне сунуть? Как какому-нибудь нищему? Благодарю, конечно, но я не за милостыней сюда пришёл.
— Тогда зачем? — спросила Светлана Юрьевна, и в её тоне впервые отчётливо прозвучала насмешка. — Если не за ужином, то за чем именно?
— За человеческим общением! — возмутился Аркадий. — За компанией пришёл! А вы, значит, сразу решили, будто у меня какие-то корыстные намерения!
Андрей Павлович устало провёл пальцами по переносице. Было видно, что этот разговор начинает ходить по кругу, и выбраться из него обычными мягкими словами уже невозможно.
— Аркадий, — наконец сказал он, будто заставив себя переступить через внутреннюю нерешительность, — давай без обиняков. Мы относимся к тебе как к давнему знакомому, ценим то хорошее, что когда-то между нами было. Но нам надоело, что почти каждый твой приход заканчивается одним и тем же: ты ужинаешь за наш счёт, а мы остаёмся с пустыми тарелками и испорченным вечером. Ты хоть однажды принёс что-то к столу? Хоть раз предложил помочь на кухне или потом убрать посуду?
За дверью вдруг стало тихо. Светлана Юрьевна даже повернулась к мужу с удивлением. Она давно не слышала от него такой прямоты — спокойной, без крика, но совершенно ясной.
— Ну… — протянул Аркадий, явно сбитый с толку. — Я же… не всегда получается. Не всегда есть возможность.
— Вот именно, — подхватила Светлана Юрьевна, почувствовав поддержку мужа и будто расправив плечи. — У тебя почему-то никогда нет возможности. Зато у нас, по-твоему, такая возможность должна быть всегда. Мы обязаны тебя кормить, принимать, улыбаться и делать вид, что ничего особенного не происходит.
Снова повисла пауза. За дверью слышалось, как Аркадий ходит по площадке туда-сюда. Его шаги были тяжёлыми, раздражёнными. Иногда он громко вздыхал, словно обдумывал новый способ надавить на них.
Светлана Юрьевна воспользовалась этим затишьем и заглянула на кухню. Утка всё ещё стояла на столе под полотенцем, чтобы не остывала слишком быстро. В воздухе держался густой, аппетитный запах запечённого мяса, яблок и специй. Этот аромат казался почти насмешливым: ради этого вечера они старались, ради этого накрывали стол, а теперь вынуждены стоять в коридоре и оправдываться за собственный ужин в собственной квартире.
— Андрей, подойди на минутку, — позвала она мужа почти шёпотом.
Андрей Павлович приблизился. Светлана Юрьевна молча указала ему на стол: белая скатерть, две аккуратно расставленные тарелки, бокалы, приборы, свеча, которую она так и не успела зажечь.
— Посмотри, — сказала она тихо. — Мы всё так красиво приготовили. Хотели спокойно посидеть вдвоём. А вместо этого торчим у двери и объясняемся, будто совершили какое-то преступление.
Андрей Павлович посмотрел на накрытый стол, потом на жену. В его лице что-то изменилось — словно последняя капля сомнения наконец отступила.
— Ты права, Светлана, — произнёс он глухо. — Хватит. Правда хватит.
Он выпрямился, вернулся к входной двери и заговорил уже совсем другим голосом — твёрдым, громким, без привычной неуверенности.
— Аркадий! Послушай меня внимательно. Сегодня мы дверь не откроем. И завтра не откроем, если ты явишься таким же образом. И через неделю тоже. Мы больше не намерены терпеть, что ты приходишь точно к ужину и уходишь только тогда, когда на столе уже ничего не остаётся. Хочешь поговорить — звони заранее. Договаривайся. Приходи днём, на чай, когда мы готовы принять гостей. Но появляться без предупреждения ровно тогда, когда у нас горячее на столе, а потом изображать оскорблённую невинность — это, извини, уже наглость.
Снаружи раздался возмущённый вскрик.
— Наглость?! Это я-то наглец? Да я вам тридцать лет верным другом был, а вы теперь меня так называете?
— Настоящие друзья так себя не ведут, — спокойно, но жёстко ответил Андрей Павлович.
Светлана Юрьевна посмотрела на мужа с неожиданной гордостью. Перед ней стоял не тот мягкий, уступчивый Андрей, который обычно готов был уступить, лишь бы не ссориться. Сейчас он защищал их общий дом, их вечер, их право на покой.
Аркадий, похоже, не ожидал такого отпора. Он не ответил сразу. Несколько секунд за дверью было слышно только его сбивчивое дыхание.
— Ну ладно, — наконец произнёс он уже тише. Обиды в голосе всё ещё хватало, но прежний напор исчез. — Раз вы так решили, значит, больше я к вам не приду. Никогда. Можете вообще забыть, что я существую.
— Как хочешь, — не удержалась Светлана Юрьевна.
И всё же внутри у неё неприятно кольнуло. Тридцать лет знакомства нельзя было вычеркнуть одним резким движением, как ненужную запись из старой тетради. Были ведь и хорошие времена. Были летние вечера на даче, песни под гитару, смешные разговоры до темноты. Был ремонт, когда они с Андреем Павловичем совсем выбились из сил, а Аркадий, тогда ещё бодрый и крепкий, действительно помогал перетаскивать мебель и не просил за это ничего.
Но всё это осталось так далеко, что почти растворилось под толстым слоем поздних обид, неловкости, раздражения и постоянного чувства, что их добротой пользуются.
За дверью наконец послышались удаляющиеся шаги. Потом они вдруг остановились где-то на лестнице.
— Светлана, — донёсся снизу голос Аркадия, уже глуше, будто он начал спускаться, но всё-таки не смог уйти без последней фразы. — Ты ещё пожалеешь. Друзья на дороге не валяются.
Светлана Юрьевна уже открыла рот, чтобы ответить резко, но вовремя передумала. Не стоит. Пусть уходит. Пусть говорит что угодно. Сегодня она не станет втягиваться в новую перепалку.
Шаги постепенно затихли. Через несколько мгновений внизу хлопнула подъездная дверь.
После этого наступила такая тишина, что она показалась почти звенящей. После стука, криков, упрёков и тяжёлых вздохов эта тишина была непривычной. Светлана Юрьевна и Андрей Павлович ещё какое-то время стояли в коридоре и просто смотрели друг на друга, словно не сразу поверили, что всё действительно закончилось.
— Он правда ушёл? — первой нарушила молчание Светлана Юрьевна.
Андрей Павлович осторожно подошёл к окну и выглянул во двор.
— Ушёл, — сказал он после короткой паузы. — Вон он. Идёт через двор, сумку на плечо перекинул.
Светлана Юрьевна тоже подошла к окну и встала рядом. Они вдвоём наблюдали, как знакомая фигура в поношенной куртке медленно удаляется по двору, обходя лужи с той же неторопливостью, будто ничего особенного только что не случилось.
— Смотришь на него — и не скажешь, что пять минут назад он кричал под нашей дверью, — тихо заметила она.
— Обиделся, наверное, по-настоящему, — ответил Андрей Павлович. В его голосе всё же слышалась слабая тревога.
— Может, и обиделся, — сказала Светлана Юрьевна. — Но знаешь что, Андрей? Я впервые за много лет чувствую не вину, а облегчение.
Она отошла от окна и вернулась на кухню. Одним движением сняла полотенце с блюда. Утка немного остыла, но всё ещё выглядела великолепно: золотистая корочка блестела, яблочные дольки вокруг пропитались соком, а аромат оставался таким тёплым и домашним, что у Светланы Юрьевны вдруг защипало в глазах.
— Какая же красота, — прошептала она.
Слёзы выступили сами собой. То ли от усталости, то ли от облегчения, то ли от странной смеси грусти и победы, которую трудно было назвать одним словом.
Андрей Павлович подошёл к ней сзади и обнял за плечи.
— Ты у меня молодец, — сказал он тихо. — Не испугалась.
— Мы оба молодцы, — поправила она, накрыв его руки своими. — Ты тоже сегодня показал характер. И ещё какой.
Они постояли так немного возле стола, рядом с остывающей уткой и незажжённой свечой. Потом Светлана Юрьевна вдруг тихо рассмеялась — почти беззвучно, но уже совсем по-другому, легко, с явным облегчением.
— Ты чего смеёшься? — спросил Андрей Павлович.
— Да представила, как он сейчас идёт домой сердитый и голодный, а мы будем есть эту красоту.