— Достаточно! — так резко оборвал её Сергей, что в кухонной раме тонко дрогнули стёкла. Андрей невольно дёрнулся, а Руслан будто стал меньше, вжавшись в спинку стула. — Всё, разговор окончен. Родня роднёй, но садиться нам на шею я больше не позволю. И превращать Марину в бесплатную домработницу — тоже. Завтра с утра вы собираете вещи.
— Это как понимать?! Нам теперь под забор идти?! — взвыла Валентина, и на этот раз по её щекам действительно покатились слёзы.
— У вас остались деньги после продажи дома, — ровно ответил Сергей, не повышая голоса. — Снимете жильё. Не в центре — значит, на окраине или в пригороде. Руслан завтра же пойдёт искать работу: стройка, склад, завод — вариантов хватает. Парень здоровый, руки-ноги на месте. А в нашей квартире вы больше жить не будете.
— Значит, выставляете… — впервые за весь вечер подал голос Андрей, процедив слова сквозь стиснутые зубы. — Хорошо. Запомним мы вашу доброту.
Дальше вечер тянулся тяжёлым, липким молчанием. Незваные гости демонстративно гремели дверцами шкафов, вытаскивали пакеты, сворачивали одежду, перетаскивали свои бесконечные сумки из угла в угол. Валентина Игоревна каждые несколько минут театрально вздыхала, бормотала о людской жестокости, о том, что в городе сердца у всех стали каменными, а порядочности не осталось вовсе.
Марина ушла в спальню и села за стопку ученических тетрадей. Красная ручка лежала в пальцах, но буквы расплывались перед глазами. Она почти ничего не могла проверить. Зато внутри впервые за долгие недели появилось странное чувство — не радость даже, а облегчение, тихое и огромное, будто с груди наконец сняли тяжёлый камень.
Ровно в восемь утра в прихожей снова выросла целая баррикада из сумок, узлов и пакетов. Андрей, Валентина и Руслан одевались молча, с такими лицами, словно им нанесли незаслуженное оскорбление.
— Больше нашей ноги здесь не будет, — с высокомерной торжественностью объявила Валентина, затягивая шарф на шее. Потом смерила Марину взглядом, полным презрения. — Живите теперь счастливо в своём одиночестве.
Сергей ничего не ответил. Просто подошёл и распахнул входную дверь.
Когда тяжёлые шаги затихли на лестнице, а вскоре за окном послышался звук отъезжающего такси, которое родственники всё-таки вызвали уже за собственный счёт, Марина прислонилась спиной к стене. Ноги вдруг стали ватными, и она медленно сползла вниз, прямо на пол в коридоре.
Она обняла колени руками — и неожиданно рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, свободнее, до настоящих слёз. Сергей опустился рядом на линолеум, притянул её к себе и осторожно обнял за плечи.
— Прости меня, Мариш, — сказал он негромко, поцеловав её в макушку. — Надо было не терпеть, а выставить их ещё в первую неделю. Я всё думал: ну проснётся же у людей совесть.
— Совесть — вещь тонкая, Серёж, — Марина улыбнулась сквозь слёзы и вытерла лицо ладонью. — У одних она есть. А другие, видимо, продали её вместе с домом.
Они ещё какое-то время сидели прямо на полу, в своей наконец-то тихой прихожей. Впереди был выходной. Никаких огромных кастрюль борща. Никакого чужого храпа на диване. Никаких приказов, жалоб и бесконечного недовольства. Только они двое, их маленькая квартира и долгожданная тишина, которую теперь хотелось беречь как драгоценность.
Марина поднялась первой, стряхнула с домашних брюк невидимую пыль и сладко потянулась.
— Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего? — спросила она, посмотрев на мужа.
— Лечь и проспать сутки? — слабо улыбнулся Сергей.
— Нет. Заварить свежий чай, отрезать нам по куску пирога и просто посидеть на нашей кухне. Молча. А потом мы вдвоём устроим такую уборку, что вымоем каждый угол. Чтобы в квартире даже намёка на чужое присутствие не осталось.
Жизнь понемногу возвращалась на своё место. Обычная, рабочая, иногда трудная, зато своя — понятная и честная жизнь двух людей, которые знали цену заработанному хлебу и умели уважать собственный дом. А дальняя родня… Что ж, город большой. Возможно, это испытание пойдёт Руслану на пользу, и он наконец поймёт: хлеб не появляется сам по себе, его нужно зарабатывать своими руками. Но это уже была совсем другая история.