— Осталось только показать это суду так, чтобы у другой стороны не осталось пространства для манёвра, — добавил Виктор.
Я наконец-то смогла выдохнуть. По-настоящему. Впервые за несколько месяцев.
Но затем произошло то, к чему я совершенно не была готова.
Примерно за две недели до главного заседания мне позвонил Дмитрий. Говорил он странно — мягко, почти ласково, будто между нами не было ни исков, ни угроз, ни грязных фраз.
— Анастасия, давай встретимся. Просто поговорим. Нормально, по-человечески.
Мы договорились увидеться в кафе. Он появился нарядный, гладко выбритый, в новой рубашке, словно собирался не на разговор с бывшей женой, а на важную деловую встречу. Даже заказал мне капучино, которое я всегда любила. Помнил, значит.
— Послушай, — начал он, медленно размешивая ложечкой эспрессо. — Я всё обдумал. Зачем нам этот цирк с судом? Адвокаты, расходы, нервы… Давай закроем вопрос тихо. Я заберу свои требования. Полностью. Оставляй себе свои цветы, точки, всё это хозяйство. Мне не жалко.
Я сразу напряглась.
— И что вдруг изменилось?
— Устал, — он развёл руками, изображая искренность. — Честно, устал от войны. Мы же взрослые люди. Разойдёмся спокойно, без скандалов и взаимной грязи. Ты подписываешь, что ко мне претензий не имеешь, я подписываю то же самое в отношении тебя. И всё. Каждый свободен.
Звучало почти разумно. Настолько разумно, что на какое-то мгновение я действительно дрогнула. Почти поверила. Он смотрел прямо, открыто, как когда-то в самом начале, и внутри шевельнулась та самая наивная, давно задавленная надежда: а вдруг он правда всё понял?
Я уже потянулась к чашке, будто этот глоток кофе мог закрепить перемирие.
И в этот момент Дмитрий добавил — легко, будто речь шла о пустяке:
— Ну, склад, конечно, делим пополам. Всё-таки я помогал его искать. Это уже справедливо.
Я застыла, так и не поднеся чашку к губам.
Склад он не искал. Никогда. Я нашла его сама — через знакомого поставщика. Договор аренды оформила в те месяцы, когда мы с Дмитрием почти не общались и жили как чужие. О существовании этого склада он узнал случайно, спустя полгода, когда всё уже работало.
Вот и вся его «человечность». Никакого мира он не хотел. Ему нужно было, чтобы я подписала отказ от претензий, а потом, под видом мирного соглашения, он вписал бы себе самый жирный кусок. Раз не получается продавить меня через суд — решил попробовать обойти сбоку.
Я аккуратно поставила чашку обратно на блюдце. Кофе так и остался нетронутым.
— Знаешь, Дмитрий, — сказала я спокойно, — думаю, мы всё-таки увидимся в суде.
Лицо у него изменилось мгновенно. Вся мягкость испарилась, будто её и не было.
— Ну ты и дура, — процедил он, раздражённо постукивая пальцами по столу. — Ты без меня вообще никто. Пустое место. Там тебя разнесут. Все наконец увидят, кто ты есть на самом деле.
Я поднялась, положила деньги за свой капучино, к которому так и не притронулась, и вышла.
На улице с неба сыпалась мокрая смесь дождя и снега. Ледяные капли забирались под воротник, стекали по шее, но я почему-то улыбалась. Потому что теперь у меня не осталось ни малейших сомнений: никакого разговора «по-человечески» не будет.
И ещё я поняла одну вещь.
В отличие от него, мне действительно было что предъявить суду. У Дмитрия же оставались только громкие заявления.
И вот мы снова сидели в том же зале. Батарея у стены шипела, за окном кружил снег, судья внимательно перелистывала мою папку с документами.
— Она без меня ноль без палочки, — повторил Дмитрий уже для протокола, словно это могло считаться серьёзным правовым доводом. — Всё, что у неё появилось, выросло потому, что я когда-то в неё поверил. Поэтому половина принадлежит мне. Так будет по совести.
По совести. Он действительно произнёс это слово.
Его адвокат подхватил мысль и начал рассуждать о «моральном участии», о «первоначальной идее бизнеса», о поддержке, которую якобы нельзя измерить бумагами. Судья не перебивала. Только слушала и время от времени что-то записывала.
Потом поднялся Виктор. Неторопливо, спокойно, без театральных жестов. Застегнул пиджак на одну пуговицу и попросил разрешения приобщить к делу документы. Судья кивнула.
И именно тогда началось то, ради чего мы три вечера подряд раскладывали мою жизнь по датам, платежам, договорам и подписям.
— Ваша честь, — произнёс Виктор ровным голосом, без лишней драматичности. — Мой оппонент апеллирует к совести. Предлагаю обратиться к фактам.
Он начал выкладывать бумаги одну за другой. Размеренно, почти буднично, словно опытный крупье раскладывал карты.
— ФОП был зарегистрирован за шесть месяцев до заключения брака. Вот регистрационные документы, вот дата. Первая торговая точка была открыта в тот же период. Следовательно, сам бизнес возник до брака и юридически относится к добрачному имуществу моей доверительницы.
Дмитрий перестал ухмыляться.
— Далее, — продолжил Виктор. — Все последующие торговые точки, а их девять, оформлены на тот же ФОП. Источники финансирования — реинвестированная прибыль и банковские кредиты. Вот кредитные договоры. Заёмщик — Анастасия. Поручитель — Анастасия. В залоге — её личное имущество. Подписи истца, а точнее ответчика по встречному иску, нет ни в одном документе. Ни одной.
Судья медленно переворачивала листы вслед за его объяснениями.
— Теперь о так называемом моральном вкладе, — Виктор даже не повысил голос. — За все тринадцать лет мой оппонент не был оформлен ни сотрудником, ни партнёром, ни соучредителем, ни поручителем по каким-либо обязательствам. Мы получили выписки. Нет ни одного перевода с его счетов в пользу бизнеса. Нет ни одной накладной с его подписью. Нет ни одного договора, где он фигурировал бы как участник процесса. Заявленный вклад не подтверждён ни одним документом.
В зале стало так тихо, что слышно было только шипение батареи и нервный скрип стула под Дмитрием.
Мой бывший муж сидел с налившимся красным лицом. Он уже открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но адвокат быстро придержал его за локоть.
А Виктор тем временем положил на стол последний лист.
— И вот на этот документ, ваша честь, я прошу обратить особое внимание. Это выписка по личному счёту моей доверительницы.