— Ты всерьез собираешься отдать эти деньги сестре на ресторанные посиделки, чтобы она там изображала щедрую барыню перед своими приятельницами?
Наталья презрительно фыркнула, звонко щелкнула языком и впилась в Татьяну злым взглядом.
— Ой, трагедия какая — батареи ей понадобились! Всю жизнь с этими чугунками жили, и никто не замерз насмерть. Ты над каждой гривной дрожишь, будто клад сторожишь, родному брату шагу без разрешения ступить не даешь. Совсем мужика в угол загнала! Сергей, ты в этой квартире хозяин или так, молчаливая мебель?
— Все, вон отсюда, — произнесла Татьяна негромко, но так жестко, что Наталья запнулась и тут же умолкла. — Надевай обувь и за дверь. И пока сама не расплатишься за свои гулянки, чтобы я тебя здесь не видела. А ты, Сергей, если хоть одну сотню гривен снимешь с накопительного счета, можешь сразу идти к сестре. Будете у нее вдвоем на одной старой дубленке ночевать.
Наталья в бешенстве схватила с тумбочки свою куртку, впихнула ноги в сапоги, даже молнии толком не застегнула, и вылетела на лестничную площадку. На прощание она так грохнула входной дверью, что на вешалке жалобно качнулось старенькое пальто.
В квартире сразу стало душно и тяжело, будто воздух загустел. На плите тонко запел чайник, выпуская в потолок белесую струйку пара. Сергей еще несколько секунд стоял посреди кухни, уставившись в пол, потом молча подошел к плите, перекрыл газ и, не сказав ни слова, ушел в спальню. Почти сразу оттуда послышался усталый скрип диванных пружин.
Татьяна заварила себе крепкий черный чай без сахара, отломила сухой край от ржаной буханки и устроилась у окна. За стеклом тянулся мелкий сентябрьский дождь, липкий и холодный; с берез под окнами срывались мокрые бурые листья. Ей было жалко не столько тридцать восемь тысяч гривен, сколько собственного спокойствия. От наглости золовки, въевшейся за долгие годы, уже подступала тошнота.
За двадцать пять лет брака с Сергеем Татьяна прекрасно выучила эту закономерность: Наталья появлялась на горизонте ровно в те моменты, когда у нее заканчивались деньги, терпение очередного кавалера или фантазия, как выкрутиться. То ей срочно нужно было занять до зарплаты на ремонт фена, то оплатить пошлину за новый паспорт, то взять на один вечер праздничный сервиз для юбилея подруги. После того юбилея, к слову, из набора исчезли две хрустальные вазочки для варенья. И каждый раз Сергей начинал бормотать про родную кровь, про мать, которой нельзя нервничать, а потом лез в спрятанные деньги.
Не прошло и сорока минут, как на тумбочке у зеркала резко затрезвонил стационарный телефон. Татьяна даже не повернула головы. Из спальни почти сразу выскочил Сергей, схватил трубку и торопливо приложил ее к уху.
— Да, мам… Здравствуй, мам… Нет, никто ее не выгонял, она сама ушла… Мам, ну при чем здесь «как волки»? Просто сумма большая…
Говорил он таким виноватым, заискивающим голосом, словно школьник, которого застали возле исписанной мелом стены. Через несколько секунд Сергей прикрыл ладонью микрофон и протянул трубку в сторону кухни.
— Тань, возьми. Мама плачет. Говорит, у нее сердечные капли закончились. И что ты нашу семью на пустом месте разваливаешь.
Татьяна медленно поднялась, разгладила складки домашнего халата, подошла к телефону и спокойно взяла трубку.
— Доброе утро. Я вас слушаю.
В трубке тут же раздался дрожащий, надломленный голос свекрови. В этом голосе было столько заранее приготовленной трагедии, что Татьяна сразу поняла: Наталья успела пересказать историю в нужном себе виде.
— Таня, как тебе совесть позволяет над живыми людьми издеваться? Мне Наталочка только что звонила, вся рыдает, от обиды слова вымолвить не может! Девочка старалась, душу вложила, чтобы твое пятидесятилетие не превратилось в поминки. Людей в ресторан позвала, тосты красивые за тебя говорила, а ты ее, как бездомную собаку, за порог выставила из-за каких-то бумажек? Неужели тебе тридцать тысяч гривен дороже мира в семье?
— Во-первых, мне не пятьдесят, а пятьдесят два. Вы даже мой возраст запомнить не сочли нужным, — ровно ответила Татьяна, глядя прямо на мужа, который стоял рядом с виноватым лицом. — Во-вторых, сумма там не тридцать, а почти сорок тысяч гривен. И раз уж этот праздник был таким душевным, почему вы сами туда не приехали? Спина разболелась или заранее понимали, во что обойдется Натальина щедрость?
— Я человек немолодой, мне по ночным ресторанам бегать уже не по годам! — голос свекрови мгновенно окреп, слезливые нотки исчезли, зато появились привычные командные интонации. — А Наталья от чистого сердца все устроила! Для тебя же старалась, для твоего уважения! Стыдно перед людьми, когда невестка сидит в четырех стенах, как сырая мышь в норе. Ты обязана вернуть ей эти деньги. Она из-за тебя в долги влезла! Сергей, забери у нее трубку и объясни жене!
— Сергей вам ничего объяснять не будет, потому что обсуждать здесь нечего, — Татьяна чуть отодвинула трубку от уха. — Если вам так важна репутация вашей дочери, снимите деньги со своей пенсионной карточки и закройте ее долг. А ко мне с такими счетами больше не обращайтесь. Всего доброго. Не болейте.
Она аккуратно положила трубку на рычаг, оборвав возмущенный вскрик свекрови на середине слова. Сергей стоял рядом, сгорбившись, и смотрел на телефон так, будто тот вот-вот взорвется.
— Тань, ну зачем ты так с мамой? Она же пожилая. У нее давление снова до ста восьмидесяти подскочит, потом скорую вызывать придется.
— Если подскочит, выпьет таблетку, которую я ей на прошлой неделе купила в аптеке за свои деньги, — сухо ответила Татьяна. — А ты сейчас одевайся и иди на рынок. Купишь квашеную капусту, килограмм говядины на косточке для щей и пучок укропа. Деньги возьми на тумбочке, ровно по списку.
Сергей покорно вздохнул, натянул куртку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Татьяна осталась одна. В квартире установилась тишина, нарушаемая только равномерным тиканьем настенных часов в виде деревянного домика.
Оставлять случившееся без ответа она не собиралась. Наталья относилась к тому типу людей, которые отступают лишь тогда, когда упираются лбом в бетонную стену фактов. А если чувствуют хоть малейшую уступку, начинают долго и методично выедать мозг — через брата, через мать, через знакомых и соседей.
Татьяна набросила непромокаемый плащ, повязала на голову платок и вышла из квартиры. Дождь почти стих, но асфальт во дворах блестел черными лужами, будто смазанными маслом. До рынка было всего три автобусные остановки, однако Татьяна решила пройти пешком через дворы. В их спальном районе все давно жили друг у друга на виду, особенно те, кто помнил еще времена первой застройки этих домов.
У перекрестка, возле небольшого универсама, стоял павильон кулинарии, где с утра продавали свежую выпечку и домашние полуфабрикаты. Татьяна замедлила шаг у стеклянной двери, уже различая за прилавком знакомый силуэт.