Он оторвался от планшета и вышел на кухню.
— Что случилось? — спросил он, будто не понимал, из-за чего поднялся шум.
— Я хочу есть.
— Так приготовь себе что-нибудь.
— Я не умею.
— Ты же варила макароны.
— Это было один раз, потому что я уже совсем голодная была. А нормальную еду я готовить не умею.
Он беспомощно поднял руки.
— Может, тогда закажем доставку?
— Да надоело мне! — она почти сорвалась на крик. — Почему я должна сама? Почему она вдруг перестала всё делать? Это же её обязанность!
Я стояла у двери и всё слышала. Слово «обязанность» ударило больнее, чем прежнее «никто». Выходило, что вся моя забота годами воспринималась не как участие, не как тепло, не как попытка стать семьёй. Просто функция. Роль, которую я, по их мнению, обязана была выполнять без вопросов. А стоило мне остановиться — я сразу оказалась виноватой.
Я вошла на кухню молча, налила воду в чайник, нажала кнопку и достала свою чашку.
Падчерица замерла и уставилась на меня.
— Ты же всё равно чай себе делаешь, — сказала она уже тише. — Тебе что, трудно заодно приготовить и мне?
— Трудно, — спокойно ответила я. — Особенно после того, как я узнала, что для тебя я никто.
— Ну я же не это хотела сказать!
— А что именно?
— Просто… я разозлилась. Мы поссорились, вот я и ляпнула.
Я залила чайный пакетик кипятком и посмотрела на неё.
— Ты говорила это по телефону. Ты не знала, что я рядом и слышу. Поэтому сказала не то, что принято говорить вслух, а то, что действительно думаешь.
Она отвела взгляд. Несколько секунд молчала, потом еле слышно произнесла:
— Я не хотела, чтобы ты это услышала.
— Вот именно, — сказала я.
Чай потемнел в чашке. Я села за стол. Муж остался в дверном проёме и переминался с ноги на ногу. Ему явно хотелось исчезнуть, но на этот раз спрятаться за молчанием уже не получалось: напряжение висело в воздухе так плотно, что его нельзя было не замечать.
— Может, всё-таки поговорим нормально? — осторожно предложил он.
— Давайте, — согласилась я. — Только без увиливаний.
Падчерица села напротив меня. Взяла с тарелки сушку, повертела её в руках и положила обратно, так и не откусив.
— Я привыкла, что ты всё делаешь, — сказала она наконец. — Честно. Я даже не задумывалась, почему. Просто так было всегда.
— А сейчас?
— Сейчас я поняла, сколько всего ты на себе тащила.
— Нет, — я покачала головой. — Дело не в количестве дел. Дело в том, что я делала это добровольно. Потому что хотела заботиться. А ты решила, что это моя прямая обязанность.
Она снова опустила глаза.
— Я виновата, — признала она после паузы. — Но мне правда сложно. Я почти ничего не умею. Кроме макарон. И со стиральной машинкой тоже… я пыталась её включить, а там какие-то лампочки мигали, я испугалась.
Я слушала её и вдруг поняла: ей и правда трудно. Не потому, что она плохая или испорченная. А потому, что её никто никогда не учил жить самостоятельно. Сначала за неё всё делала мать, потом отец, потом я. Каждый по-своему облегчал ей жизнь, а в итоге мы все вместе вырастили человека, который был уверен: быт появляется сам. Как дождь за окном. Есть горячий ужин — хорошо. Нет ужина — значит, кто-то не выполнил свою работу.
Мы проговорили почти два часа. Впервые за долгие годы — по-настоящему.
Я рассказала о трёх зарплатах, которые ушли на её курсы. Она даже не подозревала об этом. Муж, как выяснилось, не знал, что она не знает. Он сидел с неподвижным лицом и долго молчал. Потом всё же выдавил:
— Ты мне не говорила.
— А ты не спрашивал.
Он впервые посмотрел на меня не растерянно, не с привычной беспомощностью, а с горьким пониманием. Будто до него наконец дошло: его нейтральная позиция всё это время была не миролюбием, а предательством.
— Я не должен был молчать, — тихо сказал он.
— Не должен был, — ответила я.
Падчерица достала телефон, быстро что-то набрала в поиске и через минуту повернула экран ко мне. На нём был рецепт куриного супа с подробными фотографиями каждого шага.
— Я попробую сварить.