Я стояла у плиты и поддевала лопаткой оладьи, когда из комнаты падчерицы донёсся её голос. Вернее, даже не сам голос — к нему я давно привыкла: по утрам она почти всегда говорила вяло, будто через силу. Меня зацепили именно слова. Дверь у неё была прикрыта неплотно, она болтала с подругой по телефону, и на кухню всё доносилось так ясно, словно разговор вели рядом со мной.
— Да она мне вообще никто, понимаешь? Обычная тётка, которая живёт с папой. Готовит, моет, убирает. И что теперь? Это ещё не значит, что она может мной командовать. В этом доме, между прочим, я его дочь.
Я машинально убрала сковороду с огня, поставила её на подставку и повернула ручку конфорки. Тело действовало само, а в голове гулко повторялась одна фраза: «я для вас никто». Формально она сказала «мне никто», но я прекрасно поняла, что стоит за этим «мне». В этой квартире я живу уже седьмой год. С того самого лета, когда мы с её отцом решили съехаться. Тогда ей было четырнадцать. Сейчас — двадцать один. Семь лет я стираю её одежду, таскаю из магазина продукты, помню, что гречку она признаёт только разваренную до мягкости, как когда-то в садике.
Я налила себе чаю, опустилась на стул у стола и поняла, что завтракать больше не могу.
Вечером я промолчала. Хотя сначала очень хотела поговорить. Даже мысленно прокрутила, как зайду на кухню, когда там будет муж, и ровным голосом спрошу: «Твоя дочь считает, что я здесь пустое место. Тебе это нормально?» Но я так и не сказала ни слова. Потому что заранее знала его реакцию. Он посмотрел бы на меня уставшими глазами, тяжело выдохнул и начал бы: «Ну ты же взрослая женщина. Зачем вообще прислушиваться к тому, что она треплет по телефону? Возраст такой». Только какой там возраст? Ей двадцать один. В её годы я уже работала почти без выходных и сама платила за съёмную комнату.
На другой день ужина дома не оказалось.
Не то чтобы я заранее решила устроить демонстрацию. Просто после работы зашла в торговый центр, долго примеряла свитер, потом всё равно оставила его в магазине. Постояла у кондитерской витрины, глядя на торты. В какой-то момент вспомнила, что надо бы купить творог и яйца, но так и не пошла за ними. В голове мелькнула простая мысль: кому нужно, тот пусть и позаботится.
Когда я вернулась, квартира встретила меня полной тишиной. На плите стояла пустая кастрюля. В мойке сиротливо лежала одна чашка — та самая, из которой падчерица утром пила чай.
Я сняла верхнюю одежду, умылась и ушла в комнату. Села с ноутбуком, открыла его и уставилась в экран.
Примерно через час хлопнула входная дверь. Затем послышались шаги на кухне. Дверца холодильника открылась. Потом закрылась. И почти сразу раздался голос падчерицы — уже не сонный и надменный, а растерянный:
— А ужин где?
Я не вышла. Продолжала сидеть перед ноутбуком, хотя не могла разобрать на экране ни одной строки. Спустя несколько минут в дверь постучали. В комнату вошёл муж.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему ужина нет?
Я подняла на него глаза и неожиданно даже для себя ответила очень спокойно:
— А почему ты решил, что он обязан быть?
Он замолчал. Потом присел на край кровати, сложил ладони на коленях и внимательно посмотрел на меня.
— Что произошло?
И я рассказала. Не про оладьи и не про утро как таковое. Я сказала о том, что услышала накануне. О слове «никто». О том, что за семь лет ни разу не делила этот дом на «моё» и «ваше». Я покупала ей лекарства, когда она болела. Ночами сидела рядом перед экзаменами, гоняла её по билетам, хотя самой утром нужно было вставать в шесть. Я отдала на её курсы три свои зарплаты, потому что её отец тогда выплачивал кредит за машину и свободных денег у нас почти не оставалось. И после всего этого я оказалась всего лишь «тёткой, которая живёт с папой».
Муж слушал молча. Несколько раз кивнул, будто соглашался. А потом после паузы произнёс именно то, чего я уже ждала.