— Может, тебе еще и ключи бантиком перевязать?
Наталья стояла возле кухонной рабочей поверхности и снова водила мокрой губкой по идеально чистой плитке. Особой нужды в этом не было: порядок она навела еще с утра. Просто пальцам требовалось какое-то однообразное движение, чтобы не выдать дрожь, прятавшуюся в напряженных ладонях.
Из прихожей доносилось ровное жужжание шуруповерта.
— Наталья, ты правда считаешь, что его надо впускать? — Андрей выключил инструмент и появился в дверном проеме.
На вид муж держался спокойно, но Наталья прекрасно знала этот тяжелый, внимательный взгляд. Именно так он смотрел на клиентов в автосервисе, когда те начинали скандалить без причины и требовать невозможного.
— Да, считаю.
Она швырнула губку в мойку и тщательно вытерла пальцы кухонным полотенцем.
— Двадцать лет о нем ни слуху ни духу, — напомнил Андрей. — А теперь вдруг звонок с незнакомого номера: мол, заеду, надо поговорить. Тебе самой это не кажется подозрительным?
— Кажется, — ровно ответила Наталья. — Поэтому и хочу услышать, зачем он объявился. Пусть скажет мне это в глаза.
В этот момент в квартире резко и дребезжаще прозвенел звонок.
Наталья медленно выдохнула, машинально одернула домашнюю футболку и пошла к двери.
На лестничной площадке стоял располневший, оплывший мужчина. От прежнего Владимира Алексеевича — подтянутого, самоуверенного, красивого в своей наглости человека, который двадцать лет назад собрал чемодан и ушел к двадцатидвухлетней Юлии, — почти ничего не осталось.
Куртка на нем была старая, потертая, слишком легкая для холодной осени. В руке он держал тонкую пластиковую папку-уголок из дешевого канцелярского магазина. Лишь обувь напоминала о былых претензиях на статус: дорогие кожаные ботинки, давно потерявшие вид, стоптанные и нечищеные.
— Здравствуй, дочка, — произнес он, пытаясь изобразить мягкую отцовскую улыбку.
Получилось неубедительно и даже немного жалко.
— Проходи, — сухо сказала Наталья, не отвечая на приветствие.
Тапочки она предлагать не стала.
Владимир Алексеевич снял обувь, искоса глянул на Андрея, который молча кивнул ему из коридора, и прошел на кухню. Там он сразу опустился на шаткий стул возле окна, положил папку на стол и огляделся с таким видом, будто оценивал собственное имущество.
— Ремонт у вас свеженький, — заметил он, не сумев скрыть завистливой нотки. — Наверное, недешево вышло?
— Обошлись, — коротко ответила Наталья. — Чай будешь?
— Если нальешь, не откажусь.
Она плеснула кипятка в кружку, поставила перед ним и осталась стоять. Садиться напротив не захотела. Прислонилась поясницей к кухонной тумбе, скрестила руки на груди и приготовилась слушать.
Владимир Алексеевич сделал маленький глоток, тут же поморщился — чай оказался слишком горячим — и отодвинул кружку.
— Ты своих жильцов до конца месяца высели, — сказал он буднично, словно просил переставить вазон с подоконника на табурет.
Потом добавил тоном человека, совершающего великое одолжение:
— Коммуналку я сам буду платить. С этим тебя напрягать не стану.
— Допустим, — Наталья даже бровью не повела. — А потом?
— Потом вещи перевезу.
Он шлепнул ладонью по пластиковой папке.
— Договор дарения я в интернете нашел. Уже распечатал, два экземпляра сделал.
Папка медленно поехала по столу в ее сторону.
— Там работы на пять минут. Завтра сходим в ЦНАП, возьмем талон, ты подпишешь, и подадим документы на регистрацию. Сбор я оплачу сам, не волнуйся.
Наталья смотрела на него и ощущала, как внутри поднимается густая, вязкая брезгливость.
Двадцать лет назад она готова была отдать что угодно, лишь бы отец вернулся домой. Десять лет назад, услышав подобное, она бы кричала, била посуду и вспоминала ему каждую ночь, когда мать плакала в подушку. Но теперь ей было сорок два. У нее была своя семья, взрослая дочь и жизнь, в которой этому постаревшему чужому человеку с папкой уже не находилось места.
— Значит, договор дарения, — медленно повторила она.
— А что тут такого? — Владимир Алексеевич развел руками так, будто все было очевидно и даже справедливо.
Было заметно: к этому разговору он готовился заранее и пришел с уже выученной речью.