— Даже не выход, а просто находка, — с сияющей уверенностью продолжила Марина, не отводя взгляда от Антона, у которого от ужаса расширились глаза. — Вы ведь, Галина Павловна, единственная хозяйка своего дома. Завтра с утра спокойно идёте в банк и оформляете кредит под залог недвижимости. Крыша у вас теперь новая, дом оценят прилично, сумму дадут хорошую. Вы возвращаете нам те триста двадцать тысяч гривен, которые мы в вас вложили, я сразу закрываю свой кредит, а уже свободные, чистые деньги отправляем моим родителям. И никаких дополнительных долгов на нашей семье не появляется. Антон же сам сказал: родные должны выручать друг друга. Правда, прекрасное решение?
На том конце провода стало так тихо, будто связь оборвалась. Только за окном протяжно завыл ветер, да где-то в трубке еле слышно шуршало дыхание.
— Ч-что значит… под залог дома? — наконец выдавила Галина Павловна.
От её прежней мягкой, благостной интонации не осталось ничего. Голос сразу стал слабым, сиплым, испуганным, с надломом.
— Марина… вы вообще понимаете, что говорите? Я пенсионерка. А если я потом не потяну выплаты? Банк ведь заберёт у меня дом. Единственный дом! Куда я пойду? На улицу?
— Ну что вы такое говорите, Галина Павловна, — ласково, почти певуче возразила Марина.
Она с пугающей точностью возвращала Антону его же собственные слова, только теперь они летели в сторону его матери.
— Разве это опасность? Это же вложение в семью. Это помощь близким в трудный момент. Разве можно отворачиваться, когда родным плохо? Мы ведь все вместе, в одной лодке. Нельзя же думать только о себе.
Антон побледнел окончательно. Ещё минуту назад он с важным видом рассуждал о взаимовыручке, долге и семейных обязательствах, но теперь те же фразы, обращённые к Галине Павловне, звучали для него как издевательство. Он не выдержал.
Резким движением он бросился к Марине, выхватил у неё телефон и с такой силой ткнул в красную кнопку, будто этим мог отменить весь разговор.
— Ты с ума сошла? — прошипел он, задыхаясь от злости. — Ты что сейчас устроила? Зачем ты мать пугаешь? У неё сердце! Ты хочешь довести её до приступа?
Марина даже не повысила голос. Она посмотрела на него спокойно, почти устало, потом обошла, словно перед ней стоял не муж, а случайно оставленный посреди кухни стул. В прихожей она взяла с пуфика сумку, накинула пальто и медленно застегнула пуговицы одну за другой.
Антон стоял за её спиной, тяжело дыша.
— Выбирай, Антон, — сказала она, обернувшись.
В её взгляде не было ни истерики, ни просьбы. Только холодная ясность, от которой ему стало не по себе.
— Первый вариант: я сейчас еду в банк, оформляю деньги для своих родителей, а ты больше никогда, до последнего платежа по нашей ипотеке, не произносишь при мне фразу «общий бюджет» так, будто это только твоя дубинка. Второй вариант: завтра ровно в девять утра ты сам сажаешь свою драгоценную маму в машину и везёшь её оформлять залог на дом. Раз семья должна помогать — значит, помогает вся семья. Решай.
Она замолчала, давая ему несколько секунд.
И этого хватило.
Вся его напускная твёрдость, все высокие слова о принципах, ответственности и разумном подходе слетели с него мгновенно. Ещё недавно он стоял в дверях почти героем, готовым не пустить жену к деньгам, к банку, к решению её собственной семейной беды. Но стоило опасности коснуться не абстрактных цифр на счёте, а дома его матери, как от уверенного «главы семьи» осталась одна растерянная оболочка.
Чужим родителям можно было советовать терпеть, просить, выкручиваться, ждать. Своей матери — нет. Там сразу появлялись сердце, возраст, единственное жильё и человеческая жалость.
Антон сглотнул. Кадык дёрнулся, пальцы нервно сжались в кулак и тут же разжались. Он опустил глаза в пол, будто там внезапно нашёлся ответ.
— Ладно, — наконец выдавил он сквозь зубы. — Езжай. Бери свой кредит. Помогай своим родителям, как хочешь.
Он помолчал и добавил уже тише, но с прежней злостью:
— Только мою маму больше в это не втягивай. И не смей ей звонить с такими разговорами.
Марина ничего не ответила. Не стала спорить, доказывать, добивать его последним словом. Она просто повернула ключ в замке, открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
За её спиной в квартире остался Антон — с телефоном в руке, с перекошенным лицом и с пониманием, которое ему было неприятно признавать: чужая беда казалась ему семейным долгом только до тех пор, пока платить за неё должна была не его мать.