На балкон я раскройку вынести не могла: с самого утра лил дождь, и ткань мгновенно бы отсырела.
Илья выводил что-то в тетради, от усердия высунув кончик языка, а потом вдруг поднял голову и спросил:
— Мам, бабушка теперь у нас насовсем?
— С чего ты это взял?
— Она сказала, что это её квартира. И что, когда привезут шкафы, я буду жить в другой комнате.
Я стояла позади него и смотрела на его макушку, на упрямый вихор, который не брала ни вода, ни расчёска. У меня так сжало челюсти, что заныло в зубах. Я молча досчитала до десяти. Потом ещё раз.
— Нет, не насовсем, — ответила я наконец. — Иди умывайся.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала в темноте и перебирала в уме цифры из своей тетради, словно раскладывала перед собой карты. Можно было дождаться Андрея? Наверное, да. Только я уже заранее знала, чем всё закончится: он снова упрётся взглядом в столешницу, ничего толком не скажет, а в субботу в комнате сына появится чужая стенка.
К утру решение сложилось само.
В восемь утра я заказала грузовую машину на одиннадцать.
В половине девятого принялась собирать вещи Валентины Сергеевны. Без злости, даже слишком аккуратно. Платья сняла с вешалок и сложила в чемодан, бельё разложила по клетчатым сумкам, тарелки и чашки завернула в старые газеты. Трюмо разобрала, зеркало укутала пледом. Жёлтый халат сняла с крючка в ванной, ровно свернула и положила сверху — в ту самую коробку, перетянутую верёвкой, с которой она когда-то переступила наш порог.
Свекровь проснулась около девяти. Вышла в коридор и застыла.
— Это что такое?! Что ты творишь?!
— Собираю ваши вещи. Машина приедет к одиннадцати.
— Куда это ты меня собираешь?! Андрей вернётся — он тебя сам отсюда выкинет!
— Андрей будет только через неделю. Вот тогда и поговорим.
Она сорвалась на крик. Хваталась за сумки, вытаскивала обратно кофты, швыряла их на пол, снова запихивала. Звонила Андрею — он был на объекте и не отвечал. Набрала Дарью — та тоже не подняла трубку.
Ровно в одиннадцать приехали грузчики. За четыре захода они вынесли всё: сумки, чемодан, коробки, разобранное трюмо, зеркало в пледе.
До проспекта Победы мы ехали минут двадцать. Валентина Сергеевна сидела рядом, сжав губы, и всю дорогу молчала. Только у подъезда бросила:
— Ты ещё об этом пожалеешь.
— Возможно, — сказала я.
Дверь открыла Дарья, в домашнем халате и с выражением полного ужаса на лице. За её спиной сияла та самая кухня-гостиная: восемнадцать метров, светлые стены, большое панорамное окно. Грузчики молча занесли вещи в прихожую, поставили коробки и ушли.
— Наталья, ты вообще нормальная?! У меня ремонт ещё не закончен!
— Зато у тебя три комнаты. И примерно миллион двести тысяч гривен маминых денег, вложенных вот в эти стены. — Я вынула из сумки два листа и положила на тумбу у двери. — Это копия свидетельства о наследстве. А это расчёт: 36 000 грн. Еда и коммунальные за пять месяцев, всё по чекам. Тетрадь могу привезти, если надо.
— Какой ещё расчёт?! Ты серьёзно сейчас?!
— Более чем. Заставлять платить не буду, в суд тоже не пойду. Просто пусть лежит у вас. Для памяти.
Валентина Сергеевна стояла посреди чужой прихожей, среди своих сумок, и держалась рукой за дверную ручку. Впервые за все эти месяцы она не сказала ни слова.
— Валентина Сергеевна, — обратилась я к ней, — вам есть где жить. Ваши деньги здесь, в этой квартире. Вот и живите.
После этого я развернулась и ушла.
Домой вернулась около часа дня. Замок мне поменял мастер из соседнего подъезда: 1 400 грн, полчаса работы — и всё.
В квартире стало пусто. Не мебелью — воздухом. Я прошла по коридору и впервые за долгое время услышала собственные шаги. В детской возле окна снова стоял мой стол. Не было ни трюмо, ни раскладушки, ни чужих коробок. В воздухе держался запах пыли и старых газет.
Я опустилась прямо на пол в коридоре, прислонилась спиной к стене и просидела так, наверное, минут пятнадцать. Не плакала. Просто слушала тишину. Ту самую, которой в нашем доме не было с апреля.
Илью из школы я забрала сама. По дороге мы купили пельмени и лимонад. Дома ели на кухне, из глубоких тарелок, и он вдруг спросил, можно ли теперь расставить машинки на подоконнике в своей комнате.
— Конечно. Ставь куда захочешь.
Он убежал раскладывать свои сокровища, а я осталась сидеть за столом и думать: могла ли я поступить мягче? Могла. Только я пять месяцев подряд и пыталась мягко. И каждый раз эта мягкость заканчивалась очередной сумкой в моём шкафу.
Телефон начал разрываться ближе к семи вечера. Звонила Светлана. Потом Ирина. Потом двоюродный брат Андрея, которого я видела за всю жизнь раза три. Все говорили примерно одно и то же: как я посмела выставить пожилую женщину.
Андрей дозвонился около половины десятого. Он не орал. Просто сказал:
— Ты не имела права решать это без меня.
И отключился.
Прошло два месяца.
Муж вернулся из Сум и целую неделю со мной не разговаривал. Спал в зале, на том самом диване, где раньше спал Илья. На восьмой день зашёл на кухню, сел напротив и спросил, осталось ли ему что-нибудь поесть. С тех пор так и живём. К матери он ездит по субботам, один. Меня не зовёт, я сама не напрашиваюсь.
Валентина Сергеевна теперь у Дарьи. Спит в комнате внучки, на диване, а девочка перебралась к матери. Та самая стенка до сих пор лежит разобранная на лоджии.
36 000 грн мне, разумеется, никто не вернул. Я, если честно, и не рассчитывала.
Родственники мужа со мной больше не здороваются. Светлана всем рассказывает, будто я выгнала старую женщину на улицу с чемоданами. Про миллион двести тысяч гривен и про мою ткань в её рассказах почему-то ни слова. Ирина, завидев меня во дворе, переходит на другую сторону и проходит мимо так быстро, будто я заразная.
Халат в горошек нашёлся через неделю — завалился за стиральную машинку. Я его постирала, сложила и отдала Андрею. Он привёз обратно: мать не взяла.
А Илья теперь делает уроки за своим письменным столом. Машинки стоят у него на подоконнике — все двадцать, ровным рядом.
Скажите честно, женщины: я действительно перегнула, когда без мужа собрала её вещи и отвезла к дочери? Или надо было терпеть дальше — до регистрации, до чужой стенки в детской, до того дня, когда мой сын спросил бы, куда теперь деваться ему?