Она сразу сообразила: разыгрывать слабость, падать в обморок и давить на жалость здесь бесполезно. Перед ней стоял не сосед и не родственник, а человек при исполнении, и сочувствия к ее спектаклю в его лице не было ни капли.
— Да чтоб ты подавилась своим домищем! — зло бросила она, резко разворачиваясь к крыльцу. — Алексей, ты слышишь? Тащи мои сумки! Ни секунды больше я в этой проклятой берлоге не останусь! Пусть сидит тут одна, гадюка, никому на свете не нужная!
Оставшиеся полчаса превратились для свекрови в нервную, суетливую и откровенно унизительную беготню. Алексей, не поднимая глаз и тяжело дыша сквозь сжатые зубы, выносил из дома коробки, узлы, мешки с картошкой и те самые стаканчики с рассадой, которые мать с ожесточением пихала ему в руки. Во время погрузки один пластиковый стакан треснул, и влажная черная земля расползлась по светлой велюровой обивке заднего сиденья его машины.
— Да смотри, куда несешь, бестолочь! — визжала свекровь на собственного сына, срывая на нем всю накопившуюся ярость. — Все помидоры переломал, криворукий! Вот до чего довела тебя твоя жена! Полюбуйся, кого выбрал! Родную мать опозорил на всю улицу!
Алексей ничего не отвечал. Он только крепче стискивал челюсти и молча укладывал пожитки в багажник, стараясь делать вид, будто не слышит ни криков, ни унизительных обвинений. На Полину он больше ни разу не взглянул. А она стояла у калитки рядом с участковым и спокойно следила, чтобы из дома вынесли только чужие вещи и ничего лишнего.
Когда внутри наконец не осталось ни одной посторонней сумки, свекровь с ненавистью метнула на капот автомобиля связку новых ключей от смененного замка. Металл звонко ударился о металл, на лакокрасочном покрытии даже появился едва заметный скол, но Полина не дрогнула и не сказала ни слова.
— Забирай свои железки! — прошипела пожилая женщина, забираясь на переднее пассажирское сиденье. — Только запомни: моей ноги больше в твоем доме не будет! И сына моего ты тоже больше не увидишь! Он уже сегодня подаст на развод и отсудит у тебя половину всего, что ты там припрятала!
Полина подошла к водительской двери. Алексей стоял рядом с машиной — помятый, осунувшийся, словно за эти полчаса постарел на несколько лет.
— Завтра утром твои чемоданы будут ждать тебя у консьержа в нашем городском подъезде, — ровно произнесла она. — Код домофона и замки в квартире я поменяю сегодня же вечером. Заявление на развод подам сама в понедельник через «Дію». Делить нам нечего. Всего доброго, Алексей.
У него дернулась щека. Он открыл рот, будто собирался что-то возразить или попросить, но мать из салона резко дернула его за рукав.
— Садись и поехали! — приказала она. — Не смей перед ней унижаться!
Автомобиль рванул с места с натужным ревом, выбросив из-под колес мелкую гравийную крошку, и через несколько секунд исчез за поворотом центральной улицы поселка.
Участковый не спеша собрал бумаги в планшет, сделал отметку в рапорте и вернул Полине документы на дом.
— Заявление все-таки будем оформлять, Полина Сергеевна, или на этот раз ограничимся предупреждением и профилактической беседой? — уточнил лейтенант, окинув взглядом внезапно опустевший двор.
— Нет, заявление не нужно, товарищ лейтенант, — Полина убрала синюю папку обратно в сумку и впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему. — Вы мне очень помогли. Спасибо, что приехали так быстро и разобрались.
— Для того и работаем, — коротко ответил он, поправляя фуражку. — Но замки я бы на вашем месте еще раз заменил. На всякий случай, чтобы никаких дубликатов точно ни у кого не осталось. Всего доброго вам. Спокойных выходных.
Служебная машина развернулась у ворот и неторопливо покатила к выезду из поселка.
Полина осталась одна посреди двора, залитого мягким вечерним солнцем. В воздухе снова чувствовался привычный запах нагретой сосновой коры, смолы и свежескошенной травы. Она поднялась на крыльцо, вставила в замок новый ключ и вошла внутрь.
Сначала Полина распахнула настежь все окна, впуская в комнаты прохладный вечерний сквозняк. Потом вынесла на веранду грязные тряпки, тщательно протерла влажной салфеткой дубовый стол и медленно огляделась. Внутри не было ни слез, ни пустоты, ни сожаления. Только редкое, почти прозрачное облегчение — такое приходит, когда из жизни наконец убирают чужое, тяжелое и душное, то, что слишком долго занимало место не по праву.
Она поставила на плиту турку со свежемолотым кофе, достала из коробки любимый фарфоровый сервиз и одну за другой вернула чашки на стеклянную полку.
Дом снова принадлежал ей. Только ей.