— И вообще, мне нужен покой, а не чтобы кто-то ночью шастал у меня под боком!
— В таком случае остается второй путь, — Юлия медленно повернулась к мужу, и голос ее стал еще холоднее. — Андрей, раз уж ты так сердечно болеешь за судьбу своего родственника, прекрасно. Эта квартира сейчас приносит мне восемнадцать тысяч гривен в месяц чистого дохода. Эти деньги идут в нашу семью, и именно на них мы собирались весной заняться твоей машиной. Хочешь, чтобы Егор жил здесь бесплатно? Тогда прямо сегодня переводишь мне со своих личных накоплений двести шестнадцать тысяч гривен за год вперед. После этого я расторгаю договор с жильцами, выплачиваю им неустойку, а эту неустойку тоже покрываешь ты. Из своего кармана.
Андрей побледнел и будто даже сделал шаг назад. Руки он сразу выдернул из карманов, словно там внезапно стало горячо.
— Юлия, ты вообще понимаешь, что говоришь? — растерянно выдавил он. — Где я возьму такую сумму? У меня на депозите всего восемьдесят тысяч гривен лежит — на резину и страховку!
— Вот и посчитай, — спокойно продолжила Юлия, не срываясь на крик. — Или ты оплачиваешь проживание своего племянника по нормальной рыночной цене сам, или твоя мама забирает Егора к себе и устраивает ему место на диване. За чужой счет быть щедрыми, Андрей, удивительно удобно. Только когда доходит до собственных денег, у всех почему-то сразу заканчивается и доброта, и семейная забота.
Егор, сидевший рядом на сумке, недовольно скривил рот, поднялся и дернул мать за рукав куртки.
— Тетя, может, уже поедем отсюда? — буркнул он. — Тут даже сесть нормально негде, холодно, и есть хочется. Лучше в хостел меня на пару дней поселите, я там с ребятами как-нибудь договорюсь.
Свекровь впилась взглядом в Юлию. В этом взгляде было столько открытой ненависти, что слова уже казались лишними. Там смешались злость, досада и унижение человека, чей продуманный нажим вдруг рассыпался на глазах. Она наконец поняла: невестку продавить не удалось, а сын оказался не настолько решительным, чтобы оплачивать чужую «семейную доброту» своими честно отложенными деньгами.
— Ничего, сынок, — прошипела она ядовито, обращаясь только к Андрею, будто Юлии рядом не существовало. — Еще вспомнишь мои слова. Посмотрим, кто рядом с тобой останется на старости лет, когда эта расчетливая женщина выжмет из тебя все до последней капли и выбросит, как ненужную вещь. Тогда и поймешь, кого надо было слушать.
Она резко дернула клетчатую сумку за ручку. Та перекосилась с глухим треском, и свекровь невольно охнула от тяжести. Егор нехотя подхватил второй баул и потащил его за собой, цепляя колесиками мокрый бордюр. Через несколько секунд они уже медленно уходили к автобусной остановке. Даже прощаться никто из них не стал.
Андрей остался возле подъезда. Он смотрел под ноги и нервно вертел на пальце брелок от автомобильных ключей, явно не решаясь встретиться с женой взглядом.
— Юлия, ну зачем было так резко? — наконец глухо пробормотал он, уставившись на носки своих ботинок. — Можно же было как-то спокойнее решить. Без этих условий, без ультиматумов. Мама теперь со мной, наверное, месяц разговаривать не будет.
Юлия молча протянула ему раскрытую ладонь.
— Дай ключ.
— Какой еще ключ? — не сразу понял Андрей.
— Тот старый дубликат, которым твоя мать пыталась открыть мою квартиру. Ты ведь забрал его у нее, когда подошел?
Андрей тяжело выдохнул, сунул руку в карман куртки и достал потертый латунный ключ на желтом брелоке. Юлия взяла его без лишних слов, крепко зажала в кулаке и убрала в карман пальто.
— Поехали домой, Андрей, — сказала она, направляясь к своей машине. — И запомни на будущее: помощь родственникам заканчивается ровно там, где начинаются чужие границы, чужая собственность и чужие деньги. В нашей семье такой номер больше не пройдет.
Обратно они ехали по вечернему городу в полной тишине. Радио играло почти неслышно, за окнами тянулись размытые огни витрин, мокрый асфальт блестел под фонарями. Юлия понимала: впереди их ждет еще не один неприятный разговор. Но главное уже случилось. Чужие руки больше не смогут подойти к ее двери с украденным ключом и решить, что имеют право войти.