Ответ на мой вопрос пришёл уже на третий день. Совершенно случайно.
Я зашла в ванную, закрыла дверь, включила воду, а они, видно, решили, что за шумом я ничего не услышу. Сидели на кухне и говорили вполголоса, но в той квартире стены были такие, что каждое слово доносилось отчётливо. Андрей сказал Юлии, будто обсуждал покупку шкафа, а не судьбу родной матери:
— Мама продаст свою квартиру, выйдет где-то около полутора миллионов гривен. На первый взнос нам как раз хватит. А она поживёт на раскладушке, ничего с ней не случится. Не барыня. Зато с детьми будет помогать, няню брать не придётся. Сплошная экономия.
Юлия ответила почти сразу:
— Главное, чтобы старая не передумала. Сам знаешь, они упрямые бывают.
Старая. Поживёт на раскладушке. Экономия на няне.
Я стояла в ванной, держалась рукой за край раковины и будто каменела изнутри. Вот, значит, какая у них была забота. А я-то, наивная, решила, что сын соскучился, что ему действительно хочется, чтобы мать в её возрасте была рядом, в семье, среди родных людей. Думала, зовёт из любви. А оказалось — нужна я была совсем не как мать. Нужна была как бесплатные руки для детей и как источник денег после продажи моего единственного жилья.
Меня не приглашали жить. Меня собирались пристроить. Удобно, дёшево и с выгодой. Отдай им своё, лишись своего угла, своей двери, своей тишины, своей последней независимости — и будь благодарна за скрипучую раскладушку в проходной комнате. Помогай, молчи, не мешай и считай, что тебя осчастливили.
Сначала меня захлестнула такая обида, что я едва могла дышать. А потом вдруг всё внутри остыло. Слёзы ушли, дрожь пропала, и вместо боли появилась ясность, жёсткая и спокойная.
Ну что ж, дорогие мои. Если я для вас не мать, а старая прислуга с деньгами, тогда и я сыграю свою партию до конца. Только финал у неё будет не тот, на который вы рассчитываете.
Я ничего не сказала. Догостила положенные дни, улыбалась, кивала, хвалила их «дружную семью», вздыхала, что, конечно, рядом с внуками мне будет веселее. На прощание всех обняла. Андрей сиял, будто дело уже было решено.
— Мам, ты не тяни, выставляй квартиру. А мы пока варианты присмотрим, — говорил он мне у двери.
Я только ответила:
— Хорошо, сынок. Разберусь.
Домой я вернулась уже с другим сердцем. В первую ночь почти не сомкнула глаз. Лежала в своей кровати, слушала тишину и всё снова прокручивала в голове. Материнское сердце — вещь опасная. Оно умеет оправдать кого угодно: сын устал, дети маленькие, Юлия не со зла, может, я неправильно поняла, может, нельзя так думать о родных.
Но стоило мне вспомнить ту раскладушку, список поручений от Юлии и эти слова — «старая», «перебьётся», «экономия на няне», — как жалость к ним отступала.
Хватит, Татьяна Павловна, сказала я себе. Всю жизнь ты кому-то уступала. Мужу, сыну, дому, заботам. Теперь ещё решила отдать последние годы внукам, которые будут видеть в тебе только удобную бабушку на подхвате. А тебе самой когда жить? Тебе шестьдесят три, не девяносто. Впереди ещё могут быть хорошие годы. Так на что ты их потратишь — на чужие носки, чужую кухню и раскладушку или всё-таки на себя?
И впервые за всю жизнь я выбрала себя. И, знаете, стыда не почувствовала совсем. Наоборот — будто тяжёлый мешок сняли с плеч.
Квартиру я выставила на продажу и покупатель нашёлся довольно быстро. Деньги получила хорошие — почти миллион шестьсот тысяч гривен. Андрей звонил радостный, нетерпеливый:
— Мам, ну что, продала? Когда деньги переведёшь? Мы тут уже задаток за квартиру внесли.
— Переведу, сынок, — спокойно сказала я. — Скоро. Потерпи немного.
А сама в это время занялась совсем другим.
Была у меня давняя мечта, ещё со времён Игоря. Один маленький южный городок у моря — тёплый, зелёный, тихий. Мы когда-то отдыхали там молодыми, и я помнила то лето как самое счастливое в своей жизни. Всё собирались вернуться, но сначала дела, потом болезнь Игоря, потом его не стало. И вот теперь я снова открыла объявления и начала искать именно там.