Андрей молча придвинул ко мне флакон корвалола, опустился на стул напротив и сцепил пальцы на столешнице так официально, будто собирался проводить производственное совещание. Я ещё не услышала ни слова, но средство от сердца уже стояло наготове. Значит, разговор предстоял из тех, после которых прежняя жизнь заканчивается.
— Марина, ты взрослая женщина, давай только без истерик, — начал он спокойным, почти деловым тоном, тем самым, каким объяснял заказчикам, почему смета внезапно выросла. — Кира беременна. От меня. Я ухожу к ней. Квартиру оставляю себе, машину тоже. Подумай сама: тебе одной много ли нужно? А у нас семья только складывается. Молодым сейчас важнее.
Он замер в ожидании моей реакции. Я отчётливо видела, как он приготовился: корпус чуть вперёд, ладонь рядом с пузырьком, чтобы в нужный момент пододвинуть его ко мне. Почти три десятка лет вместе, а он так и не понял простой вещи: при посторонних, даже самых близких, я не рыдаю.
Я взяла флакон и вернула его на его сторону стола.
— Оставь себе. Похоже, тебе он пригодится больше.
Кире было двадцать шесть. Она работала администратором в его автосервисе: тоненький голос в телефоне, вежливое «Андрей Олегович сейчас подойдёт». Всего на два года старше нашей Дарьи. Что именно привлекло её в женатом мужчине пятидесяти трёх лет, я разбирать не собиралась. Тогда сервис как раз начал приносить хорошие деньги, Андрей развернулся, почувствовал вкус достатка и очень любил, когда на него смотрели с восхищением снизу вверх. Формулу этой любви я вычислила быстро — ещё в прихожей, пока он вытаскивал чемодан и снова повторял, что «так будет честнее».
Развели нас меньше чем за месяц. У нотариуса я поставила подпись под соглашением: квартира, автомобиль и его доля в автосервисе полностью отходят Андрею. Женщина-нотариус, примерно моя ровесница, два раза уточнила, понимаю ли я, что по закону имею право на половину. Я понимала всё прекрасно.
Потом Ольга распекала меня прямо на ступеньках нотариальной конторы:
— Ты в своём уме? Столько лет на нём и на этом деле пахала! Это же твоё, половина твоя! Надо было судиться!
— Ольга, я двадцать восемь лет делила с ним абсолютно всё, — сказала я. — Деньги, постель, болезни, отпуска, его вспыльчивость и привычки. Больше мне с этим человеком делить нечего. Даже стены.
Дарья отреагировала куда больнее. Она стояла у окна, отвернувшись, и говорила таким холодным голосом, будто обращалась не ко мне:
— Ты даже не попыталась, мам. Ни квартиру отстоять, ни папу. Просто взяла и всё отдала. Сама.
Ей так было легче: обвинить мать в том, что не удержала, чем признать, что отец сам выбрал предательство. Разумом я это понимала. Но сердцу от такого понимания легче не становилось.
Мне исполнился пятьдесят один год. Из устойчивого у меня оставались только работа сметчицей в «Стройгаранте», мамина половина дома в Узине и целая жизнь, которую теперь нужно было собирать по кусочкам заново.
Мамин дом пустовал уже четвёртый год — с того самого дня, как её не стало. Деревянная половина на две комнаты, газовый котёл с отвратительным нравом, старая яблоня прямо под окном. Первую зиму я чинила, топила, шпаклевала, переклеивала обои и привыкала к тишине, от которой поначалу звенело в ушах. За всю зиму я расплакалась лишь однажды: в январе сорвало кран, и вода ударила по свежим обоям. Не из-за Андрея — из-за крана. По Андрею слёзы почему-то не шли вовсе, и это даже пугало: неужели двадцать восемь лет могут закончиться сухими глазами?
Весной сосед Алексей Сергеевич продал мне свой старенький, повидавший всякое внедорожник, и я, к ужасу Дарьи, стала ездить на нём по разбитой узинской дороге на работу.