Инспекция тут же заблокирует любые регистрационные операции с недвижимостью, банк потребует закрыть твои кредитные обязательства досрочно из-за проблем с залогом, а твоя вылизанная до блеска деловая репутация в компании рассыплется за один день. Потому что государственные исполнители явятся прямо к тебе на работу — описывать твой новый служебный автомобиль в счет судебных расходов.
— А… второй? — почти беззвучно спросил Владимир.
Голос его сорвался, пальцы заметно подрагивали.
— Второй путь мягче, — так же ровно ответила Наталья. — Мы сейчас едем к дежурному нотариусу и подписываем соглашение о разделе имущества. Он принимает до десяти вечера, время я уже забронировала. По условиям соглашения ты выплачиваешь мне компенсацию — восемь миллионов гривен. На эту сумму квартира оформляется в залог. Четыре миллиона ты переводишь завтра утром. Не делай такое лицо, Владимир, я прекрасно знаю, что эти деньги лежат у тебя на брокерском счете. Оставшиеся четыре миллиона берешь в ипотеку либо возвращаешь частями в течение шести месяцев, с процентами. Когда расчет будет завершен полностью, я передам тебе закрывающий акт для жилищной инспекции и исчезну из твоей жизни. Оставлю тебя здесь — в этих четырех стенах. Вместе с твоей секретаршей, должностью и той пустотой, которую ты так старательно себе выбрал.
Владимир уставился на нее так, словно перед ним стоял не человек, с которым он прожил годы, а судья, уже зачитавший приговор.
— Восемь миллионов? — выдохнул он с явным ужасом. — Наталья, ты вообще понимаешь, что говоришь? Откуда мне взять такие деньги? Брокерский счет — это все, что я откладывал семь лет!
— Значит, отдашь все, что откладывал, — спокойно сказала она. — Либо останешься владельцем бетонной коробки, которую нельзя продать, с несколькими судебными процессами, заблокированными регистрационными действиями и вполне реальным шансом вылететь со своей должности. Решай. У тебя пять минут.
Она поднялась, прошла в прихожую и открыла шкаф. Сняла с вешалки свое кашемировое пальто, накинула его на плечи. Потом достала аккуратный кожаный чемодан — небольшой, дорогой, с уже застегнутыми ремнями. Он стоял в гардеробной заранее, полностью собранный.
И только тогда Владимир понял: она не импровизировала. Не срывалась. Не мстила в порыве боли.
Она знала.
Знала уже как минимум две недели. Знала о его поездках в загородные отели, о встречах, которые он называл «совещаниями», о планах начать «другую жизнь» с другой женщиной. Знала даже про консультацию у посредственного адвоката, который уверял его, что добрачная квартира надежно защищена и жена не сможет претендовать ни на что серьезное.
Наталья за это время подготовила все. Каждую справку. Каждое заявление. Каждый расчет. Каждую формулировку, где одна неверная запятая могла стоить миллионов.
Владимир перевел взгляд на настенные часы. Секундная стрелка двигалась с беспощадной равномерностью, отсчитывая не минуты — остатки его прежней уверенности. Еще совсем недавно он бросил ключи на комод с показным презрением. Еще пятнадцать минут назад наслаждался тем, как ловко, как ему казалось, поставил ее на место.
Какой же он был идиот.
Он попытался обмануть женщину, которая десять лет выигрывала тяжелейшие арбитражные споры, разбирала чужие схемы по косточкам и знала цену не только квадратному метру недвижимости, но и каждому сантиметру человеческой низости.
— Я согласен, — наконец произнес он сипло и опустил лицо в ладони. — Подпишу.
— Разумное решение, — Наталья едва заметно тронула губами улыбку.
В этой улыбке не было победного блеска. Ни торжества, ни злорадства. Только глубокая, выжженная усталость человека, который слишком долго нес на себе чужую ложь и наконец поставил точку.
— Собирайся. Нотариусы не любят ждать.
До подземного паркинга они спустились молча. Лифт мягко гудел, зеркальные стены отражали двух людей, между которыми уже ничего не осталось — ни брака, ни привычки, ни даже злости. Только документы, обязательства и финальная подпись.
На улице стоял мороз. Холодный воздух резко коснулся лица Натальи, и ей вдруг стало легче дышать. Она села на заднее сиденье своей машины, положила рядом папку с документами и, не глядя на Владимира, назвала водителю адрес нотариальной конторы.
Через полтора часа все было закончено.
На листах стояли подписи. Гербовые печати легли ровно и четко. Платежные поручения были подготовлены к безотзывному исполнению. Соглашение получило силу документа, который уже нельзя было отменить одним капризом, истерикой или запоздалым раскаянием.
Когда они вышли на широкие ступени нотариальной конторы, Владимир остановился.
Он выглядел так, будто за эти часы состарился лет на десять. Плечи опали, лицо посерело, дорогое пальто сидело на нем нелепо, словно чужая вещь с чужого плеча.
Под ногами блестел свежий снег. Фонари отражались в нем холодными золотыми пятнами.
— Ты меня ненавидишь? — тихо спросил он, не поднимая глаз.
Наталья медленно натянула кожаные перчатки, поправила воротник пальто и посмотрела на него спокойно. В ее взгляде не осталось ни того мягкого тепла, которое он когда-то принимал как должное, ни боли, которой он еще недавно мог бы воспользоваться.
— Нет, Владимир, — сказала она ровно. — Для ненависти нужно хоть что-то чувствовать. А к тебе я больше не чувствую ничего. Ты оказался неудачной инвестицией. Просто я вовремя ее закрыла — и, как видишь, не в убыток.
Она сделала паузу и добавила:
— Ключи от твоей добрачной квартиры лежат на комоде. Возвращайся. Теперь она действительно только твоя.
Наталья развернулась, спустилась по ступеням, села в прогретый салон автомобиля и закрыла дверцу.
Машина плавно тронулась с места, оставив Владимира одного посреди холодной украинской ночи — с квартирой, которую он так боялся потерять, и жизнью, в которой больше не осталось ничего ценного.