Она обошлась тогда в двенадцать тысяч четыреста гривен — Марининых гривен, и электронный чек до сих пор хранился в банковском приложении. Обои в комнате тоже покупала она. Зато кафель в ванной был уже за счёт Дмитрия, тут спорить было не о чем: семь тысяч двести гривен и потом две недели подробных рассказов о том, как он лично всё уложил и вообще справился без мастеров.
И ещё весной Дмитрий взял на работе в депо аванс и притащил в гараж мотоблок. Почти девятнадцать тысяч гривен. Земли у него при этом не было никакой. Мотоблок стоял под клеёнкой, терпеливо дожидаясь, когда хозяин купит участок. А участок купить не получалось, потому что деньги уже ушли на мотоблок.
Квартира принадлежала Дмитрию. Приватизировали её ещё в девяносто восьмом вместе с матерью, а её долю он переписал на себя в шестнадцатом. В документах числился один Дмитрий.
Марину он так и не зарегистрировал.
Первый разговор об этом она завела спустя полгода. Дмитрий тогда отвёл глаза к телевизору и пробормотал, что пока мать у него в памяти будто живая, он не может так поступить: мол, она эту квартиру зубами вырвала. Мать умерла за три года до знакомства с Мариной. Но в голове у Дмитрия продолжала крепко держаться за стены.
Во второй раз Марина подняла тему уже на втором году их жизни. Дмитрий удивился:
— А тебе это зачем? Ты же и так здесь живёшь.
В третий раз она уже ничего не спрашивала.
У самой Марины была однокомнатная квартира на Дарнице. Тёткино наследство, оформленное в двадцать первом, за два года до появления Дмитрия в её жизни. Тридцать четыре квадрата, зарегистрирована там была только Марина.
В этой квартире жил её сын Матвей — двадцать четыре года, шиномонтаж днём, подработка курьером по вечерам. Жил он не «по договорённости», а по нормальному договору аренды, который они с матерью подписали как положено: Марина не выносила этих расплывчатых «на словах». Платил немного, чисто символически — две тысячи восемьсот гривен, чтобы не совсем бесплатно. Договор действовал до тридцатого июня.
Зарегистрирован Матвей был у отца, на Оболони. За все годы отец дал сыну ровно одно — эту регистрацию. Но всё-таки дал.
Про Маринину однушку Дмитрий всегда говорил одним и тем же тоном:
— Да зачем тебе эти метры? Пусть сын живёт. Ты же у меня. Так по-честному.
В третье воскресенье июня к Наталье приехала подруга из Сум — на один день, погулять по Киеву. Звали её Диана. Женщина была тихая, ела понемногу и на каждое предложение отвечала: «Да что вы, не хлопочите». За столом собрались шестеро: Дмитрий, Наталья, Артём, Диана, Марина и Дмитриев сосед по гаражу Сергей, которого позвали потому, что «Наташа приехала, надо же посидеть по-человечески».
Наталья принесла своё угощение: сухое развесное печенье в прозрачном пакете и банку варенья без наклейки.
— Это наше, сумское, — важно сообщила она. — Не магазинное.
Марина тем временем запекла рыбу и нарезала два салата. Рыбу за весь вечер никто даже не похвалил.
Говорить Наталья начала громко, будто выступала не за кухонным столом, а перед залом.
— Артёмка у меня в колледж поступает. На автомеханика. Правда, Артёмчик? Весь в отца пошёл, руки золотые.
Артём кивнул, не поднимая глаз, и продолжил выковыривать из салата кусочки ветчины.
— А жить он где собирается? — спросила Диана. — В общежитии?
— Зачем ему общежитие, если у отца квартира есть? — Наталья широким жестом обвела стены, словно проводила экскурсию. — Сорок четыре метра, две комнаты. Вот комната есть — там и будет жить. Родная кровь, это святое.
— Комната одна, — спокойно сказала Марина. — И это спальня.
Наталья повернулась к ней всем телом.
— А ты, милая, здесь кто такая?
За столом сразу стало тихо. Сергей уставился в тарелку. Дмитрий схватил пульт, хотя телевизор даже не был включён.
— Я здесь четыре года живу, — ровным голосом ответила Марина.
— Живёшь! — Наталья коротко рассмеялась и обвела взглядом сидящих, будто искала присяжных. — Слышали? Она живёт! Посмотрите на неё! Штампа нет — значит, ты тут никто. Ни в паспорте отметки, ни регистрации в этой квартире. Ты приходящая. А здесь Дмитриева кровь, поняла? Дмитрий и Артём — вот это родня. А ты кто?
— Наташа, — негромко произнёс Дмитрий.
— Что «Наташа»? Я неправду сказала? Парню где жить — на вокзале? А она за спальню вцепилась, будто это её собственность. Тебе сорок семь, общих детей у вас нет, могла бы хоть племянника пожалеть. Ни своих не нажили, ни чужих не жалко!
Марина медленно положила ложку на скатерть.
— Не нажили, — повторила она.
— А как это ещё назвать?
Диана неловко кашлянула.
— Наташ, ну ты чего…
Сергей отодвинул от себя рюмку и, не поднимая глаз от стола, сказал:
— Наталья, вы бы помягче. Марина нам всем ужин приготовила.
— А я что, гадость какую сказала? Я мать!
К этому моменту Артём уже вышел из-за стола и снова закрылся в спальне. Всю ветчину из салата он к тому времени успел выбрать.