Марина и представить не могла, что однажды расплачется от детского крика в собственном доме. Но в ту ночь, когда Матвей впервые проснулся и закричал — тоненько, надрывно, испуганно, — она подскочила с постели так резко, будто её толкнули, и тут же почувствовала, как по щекам побежали слёзы.
— Что с тобой? — Дмитрий приподнялся на локте, ещё не до конца проснувшись.
— Ничего, — выдохнула она, вслушиваясь в плач. — Просто… у нас дома плачет ребёнок. Ты понимаешь? У нас.
Дмитрий молча притянул её к себе. Через минуту заплакал и он.
Они ждали этого девять долгих лет.
С самой свадьбы. Поначалу не торопили судьбу: молодые, здоровые, жизнь впереди. Потом стали надеяться. Затем — высчитывать дни, месяцы, благоприятные сроки. Позже начались больницы, обследования, анализы, консультации.
Врачи только пожимали плечами.
— По здоровью серьёзных препятствий нет, — повторяли они. — Такое случается. Наберитесь терпения. Отдохните, смените обстановку, меньше нервничайте.
Они и отдыхали. И уезжали. И возвращались с той же пустотой внутри.
Марина заваривала травы, которые советовали деревенские знахарки. Дмитрий совсем отказался от спиртного, хотя и раньше почти не пил. Они побывали у всех специалистов в районной больнице, потом ездили в Киев, надеясь услышать что-то определённое. В конце концов устали биться о закрытую дверь и сказали друг другу: как Бог даст.
Только Бог всё не давал.
Соседки жалели Марину взглядами и полушёпотом. Родственники осторожно намекали. Мать вздыхала: «Доченька, может, ещё к хорошему врачу?» Свекровь ничего не говорила, но её молчание ранило сильнее любых упрёков.
Дмитрий держался крепко. Работал механизатором, в селе его уважали: рукастый, спокойный, надёжный. Дом он поднял сам — просторный, светлый, рассчитанный будто бы на большую семью. Только семьи, о которой мечтали, не было. Были лишь они вдвоём в этих комнатах.
— Может, так и надо, — однажды сказала Марина, стараясь говорить ровно. — Проживём ведь. Люди и вовсе поодиночке живут.
Дмитрий кивнул, не споря. Но она замечала, как он провожает взглядом соседских мальчишек и девчонок, и в эти мгновения глаза у него становились потерянными, как у побитого пса.
Мысль, которая изменила их жизнь, подала Надежда Павловна, фельдшер из сельской амбулатории. Женщина уже немолодая, рассудительная, с тем спокойствием, которое приходит только с опытом.
— Марина, — сказала она как-то, когда та снова зашла за каплями от давления, — а вы с Дмитрием не думали взять ребёнка?
Марина даже дыхание задержала.
— В детских домах малыши годами ждут, — продолжила Надежда Павловна. — А вы вдвоём в таком большом доме. Может, вам судьбой не своего родить, а чужому стать родными?
Вечером Марина долго не решалась заговорить. Дмитрий ужинал, поглядывал в телевизор и ничего не замечал. Наконец она подсела ближе и тихо произнесла:
— Дим… давай усыновим ребёнка.
Он медленно отложил вилку. Некоторое время смотрел перед собой, будто на стене мог найти ответ.
— Мы справимся? — спросил он наконец. — Это ведь не родная кровь. Свой какой бы ни был — свой. А тут чужой ребёнок…
— Он не будет чужим, — перебила Марина. — Если мы полюбим его, он станет нашим.
Дмитрий размышлял неделю. Потом ещё одну. А затем они поехали в район узнавать, с чего начинать.
Выяснилось, что путь длинный, но возможный: заявления, справки, проверки, комиссия, занятия для будущих приёмных родителей. Почти полгода их жизнь состояла из кабинетов, очередей и разговоров с чиновниками. Марина ходила по инстанциям, как на службу. Дмитрий отпрашивался с работы и ездил вместе с ней. Бывало, они ссорились от усталости. Бывало, молча плакали. Но назад уже не повернули.
И однажды дошли до конца.
Мальчика звали Матвей. Ему было четыре года.
В детском доме в Киеве их провели в игровую. На ковре возились дети: один складывал башню из кубиков, другой катил по полу машинку, кто-то смеялся у стеллажа с игрушками. И только один светловолосый малыш сидел отдельно у окна, глядя на улицу. Маленький, худенький, с глазами слишком серьёзными для его возраста.
— Это он, — негромко сказала заведующая. — Матвей. Хороший мальчик, тихий. Только…
— Только что? — насторожилась Марина.
— Его уже дважды возвращали.
— Как возвращали? — не поняла она.
— Забирали в семьи и привозили обратно. Первые продержались месяц, вторые — около полугода. Говорили, сложный. А он не сложный. Он просто больше никому не верит.
Марина подошла к окну и опустилась перед мальчиком на корточки.
— Здравствуй, Матвей.
Он повернулся к ней и долго смотрел прямо в лицо — внимательно, настороженно, совсем по-взрослому.