Наутро Антон позвонил и сказал, что молодые всё обдумали: дом им подходит, но они хотели бы немного уступки по цене. Мария Сергеевна не согласилась сразу. Спокойно назвала свою сумму, выслушала встречное предложение, ещё немного поторговалась и в конце концов сошлась с ними на варианте, который показался ей справедливым. Договорились оформить всё через две недели.
Эти дни тянулись странно, будто не с ней. Она ходила по дому, снимала с полок посуду, складывала в коробки книги, перебирала старые скатерти, выбрасывала ненужное. Временами сердце сжималось: а вдруг она и правда поступает неверно? Но стоило ей вспомнить, как Наталья снисходительно сказала про «мы тебя простим», как сомнения исчезали. Мария Сергеевна снова брала в руки скотч, пакеты, коробки и продолжала собираться.
За неделю до назначенной сделки неожиданно явился Алексей. Он приехал без предупреждения, с самого утра. Лицо у него было перекошено, движения резкие, а от одежды тянуло вчерашним спиртным.
— Мама, ты что, совсем разум потеряла? — с порога набросился он. — Соседка сказала, что ты вещи выносишь! Ты дом продаёшь?!
Мария Сергеевна стояла в почти пустой комнате, прижимая к себе коробку с фотографиями.
— Продаю, — ответила она ровно.
— Кому? За какие деньги? Почему мы об этом узнаём от чужих людей?!
— А зачем мне было вам говорить? — тихо спросила она. — Вы ведь уже всё за меня решили. Оценщика привезли, покупателя нашли, даже прощать меня собрались. Вот и я решила без вас.
Алексей налился багровым цветом. Он схватил стоявший рядом стул и с силой швырнул его в стену. Дерево треснуло, ножка отлетела в сторону.
— Ты понимаешь, что творишь?! — заорал он. — Мы о тебе думали! Хотели как лучше! А ты за спиной всё провернула! Да я тебя могу такой устроить, что мало не покажется! Скажу, что ты не в себе. Вон соседи видели, как ты сама с собой разговариваешь. Оформлю куда надо — и никто тебя оттуда не вытащит!
Мария Сергеевна побледнела, но не шагнула назад.
— Лёша, уходи. Документы уже готовы. Дом фактически продан. Деньги будут на моём счёте. Я уезжаю.
— Куда? — он резко приблизился.
— Это уже не твоё дело.
Он вырвал у неё из рук коробку и бросил на пол. Старые снимки разлетелись по доскам: муж в молодости, дети маленькие, яблоня в цвету, семейные праздники. Мария Сергеевна смотрела на всё это молча.
— Ты моя мать! — хрипло сказал Алексей. — Ты обязана думать о нас! Отдай деньги. Хоть половину. Иначе я отсюда не уйду.
— Тогда я вызову полицию.
Он замер. В его взгляде было столько злости, что по спине у Марии Сергеевны прошёл холод. Но голос её не дрогнул.
— Пожалеешь, — выдавил он сквозь зубы. — Ещё приползёшь к нам. Только не уверен, что мы тебя тогда примем.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло. Мария Сергеевна присела на корточки, аккуратно собрала фотографии, снова уложила их в коробку и продолжила сборы.
В день оформления она надела скромное серое платье, повязала на голову платок, как когда-то в молодости, и поехала в город. У нотариуса её уже ждал Антон. Все бумаги подписали без задержек. Покупатели перевели деньги на счёт, о котором её дети ничего не знали.
В старый дом Мария Сергеевна вернулась только один раз — за последними сумками и чтобы попрощаться. Она вышла в сад, подошла к яблоне, провела ладонью по шершавой коре и сорвала тонкую веточку. Прижала её к губам, постояла несколько секунд, а потом села в такси и попросила отвезти её на вокзал.
Поезд на юг шёл почти сутки. В купе она ехала одна, долго смотрела в окно на мелькающие поля, станции, огни маленьких городков. Телефон звонил снова и снова: Наталья, Алексей, потом опять Наталья. Мария Сергеевна не отвечала. Лишь спустя несколько часов написала одно короткое сообщение сразу обоим: «Дом продан. Я уехала. Не ищите меня. Я больше не буду вам мешать. Прощайте». После этого она выключила телефон.
Через несколько дней она уже сидела на балконе небольшой квартиры в Одессе, смотрела на море и пила прохладный сок. Внизу шумели отдыхающие, где-то кричали чайки, в воздухе смешивались запахи рыбы, соли и цветущих деревьев. Что ждёт её дальше, она не знала. Зато понимала одно: сюда дети просто так не явятся. Сначала будут звонить, злиться, требовать, возможно, угрожать. Потом попробуют что-то выяснять. Но теперь её уже не достанут. Она впервые за много лет почувствовала себя свободной.
Как-то вечером Мария Сергеевна сидела на лавочке у подъезда и крошила хлеб голубям. К ней подошла соседка — пожилая женщина с мягким, открытым лицом.
— Говорят, вы к нам издалека приехали? Надолго?
— Насовсем, — ответила Мария Сергеевна.
— Ну и как вам здесь?
Она посмотрела на море, едва видневшееся между домами, и улыбнулась.
— Хорошо. Здесь дышится легче.
Соседка присела рядом. Некоторое время они молчали, наблюдая, как солнце медленно опускается к воде. Потом женщина спросила:
— Вы к родным перебрались или одна?
— Одна.
— Ничего страшного, — сказала соседка. — У нас таких много. Живут потихоньку, гуляют, во дворе общаются, в домино играют. Главное, чтобы на душе было спокойно.
Мария Сергеевна снова улыбнулась. На душе у неё и правда впервые за долгое время стало спокойно.
А Наталья с Алексеем ещё долго не могли смириться с тем, что произошло. Они звонили, писали, ходили по знакомым, даже обращались в полицию и заявляли, что мать исчезла. Но им объяснили: женщина взрослая, дееспособная, уехала по собственному желанию, состава для розыска нет. После этого они попытались через суд оспорить продажу дома, однако и здесь ничего не добились. Документы были оформлены правильно, покупатели действовали честно, деньги поступили продавцу законно.
Наталья в ярости кричала в телефон, что мать украла у них наследство, что она бессердечная эгоистка и никогда не дождётся прощения. Алексей чаще молчал. Он просто стоял у забора и смотрел на двор, где теперь ходили чужие люди.
А Мария Сергеевна в это время высаживала на балконе герань. Маленький отросток она привезла с собой из старого дома — от того самого куста, что много лет рос у неё на кухонном подоконнике. Растение быстро прижилось, выпустило свежие листочки, а вскоре раскрыло ярко-алые цветы. Мария Сергеевна поливала его, тихонько разговаривала с ним и чувствовала, что вместе с этим цветком оживает и она сама. Уже не ради кого-то. Не из страха и не по обязанности. А просто — для себя.