— Мам, ну ты хотя бы курицу купила бы. В холодильник заглянуть невозможно: сплошные банки с закрутками да пачка масла.
Кристина раздражённо захлопнула дверцу старого холодильника «Норд». На нём тоненько звякнула фарфоровая сахарница, стоявшая у самого края. Дочь с явной брезгливостью достала из сумочки влажную салфетку, протёрла пальцы и села на самый край кухонной табуретки так, будто боялась лишний раз коснуться чего-то в этой квартире.
Тамара Сергеевна стояла возле плиты, придерживаясь ладонью за столешницу. Неделю назад она поскользнулась на обледеневшей ступеньке у аптеки и сильно потянула связки. Теперь любое движение отзывалось в ноге глухой, тянущей болью. Врач в поликлинике велел беречься, мазать ногу и по возможности лежать, но какой там покой, если живёшь одна. Кристина появилась впервые за две недели — и то не просто так, а чтобы попросить у матери пару тысяч гривен до зарплаты мужа.
— Кристиночка, я ведь почти не выхожу, — негромко сказала Тамара Сергеевна, осторожно помешивая воду в кастрюле. — С этой ногой по магазинам не находишься. Соседка хлеб занесла, молоко купила, а за мясом надо на рынок ехать. Я думала, может, вы с Русланом в выходные заедете, поможете продукты донести.
Кристина закатила глаза и шумно выдохнула, нервно крутя на запястье ремешок дорогих часов. Эти самые часы, между прочим, были куплены на деньги, которые Тамара Сергеевна подарила молодым на годовщину свадьбы. Она тогда сняла часть накоплений, откладываемых годами, и надеялась, что дочь с зятем добавят их к первому взносу за жильё. Но Руслан решил, что впечатление, которое производишь на людей, важнее собственных квадратных метров.
— Мам, ну какие ещё выходные? — протянула Кристина. — У Руслана единственный нормальный день отдыха, он уже с ребятами на рыбалку договорился. А у меня маникюр, потом косметолог. У меня всё расписано буквально по минутам. Ты же знаешь, как мы выматываемся. Заказала бы доставку, сейчас всё через телефон делается.
— Не умею я пользоваться этими вашими приложениями, — вздохнула мать и всыпала рожки в кипящую воду. — Я привыкла по-старому. Да и карту к интернету привязывать боюсь. По телевизору каждый день говорят, как у людей мошенники деньги снимают.
Кристина только махнула рукой и уткнулась в смартфон. На маленькой кухне повисло тяжёлое молчание. Слышно было лишь, как гудит старенький холодильник да побулькивает вода в кастрюле. Тамара Сергеевна смотрела на спину дочери и ощущала, как внутри поднимается горькая, давняя обида. Она одна поднимала Кристину, брала дополнительные смены в ателье, годами отказывала себе в новой обуви и пальто, лишь бы у девочки была красивая куртка не хуже, чем у одноклассниц. А теперь, в шестьдесят четыре года, живя в добротной трёхкомнатной квартире почти в центре города, доставшейся ей ещё от предприятия, Тамара Сергеевна чувствовала себя чужой для единственного по-настоящему близкого человека.
Вода начала кипеть сильнее, пена поднялась к краям. Тамара Сергеевна убавила газ, откинула макароны на дуршлаг, положила в них большой кусок сливочного масла и поставила тарелку перед дочерью.
— Поешь, пока горячее. Сейчас ещё сыр сверху натру.
Кристина оторвалась от экрана, скользнула взглядом по желтоватым рожкам, потом посмотрела на мать, и её лицо перекосилось от неподдельного возмущения.
— Мам, ты сейчас серьёзно? Я после работы приехала, уставшая, голодная, а ты мне предлагаешь пустые макароны? У меня от углеводов и так тяжесть. Я вообще-то нормальную еду ем: красную рыбу, овощи на пару.
— Доченька, нет у меня рыбы, — виновато сказала Тамара Сергеевна. — Я же объясняю, до рынка мне сейчас не добраться. Поешь рожков, они хорошие, из твёрдых сортов.
Кристина резко оттолкнула тарелку. Вилка сорвалась со стола и звонко ударилась о линолеум. Дочь схватила свою брендовую сумку, поднялась и принялась поправлять полы пальто.
— Знаешь что, мама. Если тебе жалко купить для родной дочери нормальные продукты, то мне здесь делать нечего. На пустые макароны я ездить не собираюсь. Будет нормальная еда — тогда и звони.
Она развернулась и быстрыми шагами вышла в прихожую. Тамара Сергеевна даже слова произнести не успела: входная дверь хлопнула так, что в квартире ещё несколько секунд дрожал воздух. После Кристины остался только тонкий шлейф дорогих духов и какая-то звенящая пустота.
Пожилая женщина медленно опустилась на табурет. Она не заплакала. Слёз почему-то не было совсем. Только в груди появилось странное, холодное чувство, будто из неё разом вытащили весь воздух. Тамара Сергеевна смотрела на остывающие макароны и понимала: сказанное дочерью в сердцах было не обычной капризной фразой. Это была граница. Чёткая черта, проведённая между ними. По одну сторону стояла мать, которая всю жизнь отдавала последнее. По другую — взрослая дочь, для которой эта мать постепенно превратилась в бесплатную столовую, удобный кошелёк и приложение к хорошей квартире.
Потянулись одинаковые, серые дни. Нога понемногу заживала, боль стала слабее, но выходить на улицу Тамара Сергеевна всё равно опасалась: мартовская слякоть под ногами казалась ей коварной и скользкой. Кристина не звонила. Руслан — тем более. Они будто вычеркнули её из своей жизни, уверенные, что рано или поздно мать первая пойдёт на примирение.