— Спать на лавках? — закончила я за него уже без всякого выражения. — Хорошо. Тогда пусть переночуют в маленькой комнате, а завтра ты берешь выходной за свой счет, едешь с Мариной и подбираешь ей жилье. Первый месяц и залог, говоришь, оплатишь сам? Замечательно.
— Нет, — произнесла я коротко и твердо.
Даниил дернулся так, будто я не слово сказала, а хлестнула его по щеке. За его плечом Галина Петровна снова шумно втянула воздух, явно собираясь выдать очередной трагический вопль на всю квартиру.
— В смысле — нет? — он даже растерялся.
— В прямом. Нет. Они не ночуют здесь. Ни сегодня, ни завтра, ни даже лишние десять минут. Я не собираюсь засыпать под одной крышей с людьми, которые проникли в мою квартиру, пока меня не было дома, трогали мои вещи и распоряжались здесь так, будто это их жилье. У них есть двадцать минут, чтобы убрать свои сумки и освободить помещение.
Галина Петровна тут же выскочила из-за сына, будто только этого и ждала. Она размахивала руками, сжимала кулаки и смотрела на Даниила с таким видом, словно он прямо сейчас обязан был совершить подвиг.
— Ты слышал?! — завизжала она, срываясь на визг. — Слышал, как она разговаривает с твоей матерью? Ты вообще мужчина или как? Скажи уже свое слово! Ударь кулаком по столу! Объясни ей, кто здесь хозяин! Поставь эту истеричку на место!
Даниил побледнел. В этот момент от него требовалось именно то, чего он всю жизнь избегал: не прятаться за чужие эмоции, не сглаживать углы, а выбрать сторону, обозначить границу и принять последствия своего решения.
— Юля, ну пожалуйста, остановись, — он сделал шаг ко мне и попытался коснуться моей руки, но я отступила, не скрывая брезгливости. — Я тебя прошу. Ради меня. Ради нас. Ради нашего брака. Если ты сейчас выставишь их под этот ливень, я… я не знаю, как после этого смогу на тебя смотреть. Это же моя семья. Пойми.
Я долго смотрела на него. Внимательно, почти изучающе, словно передо мной стоял не муж, с которым я прожила годы, а человек, которого я только что увидела впервые.
Тот, кто должен был быть моим тылом, моей защитой, моей опорой, сейчас фактически давил на меня нашим браком. Он прикрывал беспомощность Марины, наглость Галины Петровны и собственную слабость угрозой разрушить наши отношения.
— Твоя семья — это я, Даниил, — сказала я ровно, без крика, доставая телефон из кармана. Открыв приложение такси, я начала вводить адрес. — Я вызываю им машину. Если через пятнадцать минут эти клетчатые баулы не окажутся на лестничной площадке, я звоню в дежурную часть. И пишу заявление о незаконном проникновении в жилье.
— Ты не посмеешь заявить на нас в полицию! — ахнула свекровь и театрально прижала ладонь к груди.
— Посмею. И еще как. А ты, Даниил, сейчас слушай очень внимательно. У тебя два варианта. Первый: ты остаешься здесь, со мной. Завтра утром берешь отгул, едешь с сестрой и решаешь ее жилищный вопрос где угодно, но не в моей квартире. Второй: ты прямо сейчас собираешь свою спортивную сумку и уходишь вместе с ними. Решение принимаешь сам.
Даниил смотрел на меня так, будто перед ним вдруг оказалась незнакомая женщина — чужая, жесткая, безжалостная.
Его растерянное, виноватое лицо постепенно изменилось. Черты заострились, взгляд стал тяжелым и твердым. Вся привычная мягкость, за которой он обычно прятался, исчезла так внезапно, словно ее никогда и не было.
— То есть ты правда выгоняешь их на улицу в такую погоду? — спросил он низким, глухим голосом, не отводя глаз. — Ночь. Дождь стеной. Женщина с двумя маленькими детьми. Моя семья, которой в этом городе больше некуда пойти.
Я не стала спорить. Просто стояла у стены, сжимая телефон с открытым приложением такси, и ждала, что он выберет.
— Я всегда знал, что ты умеешь быть холодной и упрямой, — продолжил Даниил, произнося каждое слово четко, почти по слогам. — Но я не думал, что ты способна на такую подлость.
Он сделал паузу, будто сам хотел услышать, как звучит сказанное.
— Не пустить людей даже на одну ночь. Выставить детей за дверь только потому, что они нарушили твой идеальный порядок. Это уже не принципиальность, Юлия. Это бесчеловечность.
За его спиной Галина Петровна медленно расправила плечи. В ее глазах мелькнуло откровенное, почти хищное удовлетворение. Она прекрасно поняла: в их давней тихой войне за влияние на Даниила только что победила она. Причем победила безоговорочно.
— Это моя кровь, — голос мужа стал еще жестче. — Моя мать. Моя сестра. Да, они могли поступить неправильно. Да, они часто ошибаются. Но я не могу выкинуть их за дверь, как ненужных животных. Не могу сделать вид, что мне все равно.
Он выдохнул и добавил уже почти с вызовом:
— Я мужчина. И я не брошу родных в беде только потому, что тебе важнее чистые полотенца и порядок в шкафах. Если в тебе не осталось даже капли сочувствия, значит, нам действительно больше не по пути.
После этих слов Даниил резко развернулся к вешалке. Из кармана спортивной куртки он достал связку ключей. Несколько секунд молча перебирал их пальцами, а потом одним рывком отстегнул ключ от моей квартиры — тот самый, с которого его мать когда-то тайком сделала злополучный дубликат. Металл звякнул о поверхность тумбочки.
— Пойдем, сыночек, — тут же протянула Галина Петровна сладким, страдальческим голосом, поправляя на себе кофту с видом великомученицы. — Поедем ко мне. Как-нибудь разместимся. В тесноте, да не в обиде. Переночуем хоть на полу, а завтра найдем Мариночке нормальное жилье. В этом холодном, бездушном доме нам делать нечего.
Марина, которая еще минуту назад рыдала так, будто у нее рушилась жизнь, мгновенно стихла. Она быстро юркнула в ванную и вскоре появилась уже в своей одежде. Мой мягкий пушистый халат она просто бросила на мокрый кафель, даже не потрудившись поднять.
Затем она засуетилась, молча запихивая разбросанные детские игрушки обратно в мятые пакеты и сумки. Движения у нее были резкими, нервными, но слез на лице уже не осталось.
Дети, почувствовав густое, тяжелое напряжение между взрослыми, тоже притихли. Семилетний Егор стоял отдельно, мрачный, насупленный и настороженный.